Сны

      Окрестности Скинграда купались в рассветной росе, залитые блеском утреннего солнца. Широко раскинутые вокруг городских стен и благоухающие ароматами цветов луга, казалось, были усыпаны бриллиантовой крошкой — солнечный луч превращал росистые поля в мастерскую ювелиру. Только в тенистых лощинах, устланных мхом и бурьяном, туман ещё клочьями цеплялся за верхушки деревьев.       Вся долина пестрела пастбищами, нивами и виноградниками. Тучные отары выхоленных овец привольно бродили по склонам холмов, огороженных лишь низкими плетеными изгородями. Воздух был напоен животворящей влагой и пронизан запахом свежей – только что с огня — сдобы: трубы пекарен уже вовсю курились, а в жерлах печей томились пышные хлеба.       Батраки и батрачки стягивались из своих хибарок на полевые работы: полоть, окучивать и собирать ранний урожай. Отдельные счастливцы отправлялись работать на винодельню, где, закатав до колен штаны, они ритмично давили ногами спелый виноград в необъятных лоханях с высокими бортиками. Хагар-Ма всегда хотела попробовать себя в этой роли, но хаджитам путь в виноделы был заказан: шерсть в вине — на гурманов.       Птицы оглашали округу радостным гомоном и носились низко, едва не касаясь крылом макушек путников, которые держали путь в столицу Киродиила и сердце Империи — Имперский город. Его неясные очертания смутно колыхались в предрассветной дымке вдалеке и будили фантазии о скором гонораре.       Эта труппа артистов всех мастей и мыслимых талантов пользовалась прекрасной репутацией в Киродииле. Их всюду ждали с распростёртыми кошельками: все готовы были потратиться ради вечера зрелищ, начиная с простых обывателей и заканчивая скучающей в своих крепостях знатью.       Хагар-Ма нравилась эта бродячая жизнь, где дом заменяла бесконечно извилистая лента дороги, а семью — товарищи по сцене. Не было никаких обязательств, они никому не подчинялись — останавливались, где хотели и где было безопасно, давали представления во всех концах провинции и не следовали ничьим прихотям, кроме своих собственных. Раз за разом они проносились по городам Киродиила с громким аншлагом. Восторг исторгала даже искушенная столичная публики, и всё это благодаря смелым трюкам ловкачей и акробатов, выразительной пантомиме актёров и очарованию гибких танцовщиц. Репертуар труппы был широк и всегда пополнялся чем-то свежим для новых гастролей, и любой зевака мог найти развлечения себе по душе, если приходил поглазеть на их выступления.       Хагар-Ма и помыслить не могла об иной, оседлой жизни, лишенной риска, азарта, что будит в жилах кровь и разжигает пламень в глазах. Её, найденную в трущобах и воспитанную нищими, с ранних лет приучили к риску. Чтобы заработать на хлеб насущный, приходилось пускать в ход все свои достоинства, а у её рода достоинствами считались по праву острые когти и грация, с которой не могли соперничать самые гуттаперчевые люди Тамриэля. Она прекрасно умела незаметно срезать кошельки в толпе, залезать в дома к вельможам и обчищать до последнего колечка их шкатулки и сундуки. Она не прилагала особых усилий, чтобы обводить вокруг пальца дубинноголовых блюстителей порядка, но обхитрить такого же вора, как она, оказалось труднее.       Пойманная за руку на краже, она была вынуждена отдать то, что ей не принадлежало. Но взамен она приобретала куда больше, чем могла украсть: учителя в лице старого хаджитского плута, ремесло, для которого она будто была рождена, и товарищей по духу. Старый хаджит с плешью между ушей и поломанными усами ввёл её в лоно новой семьи и научил всему, что умел сам, в том числе метанию ножей. Это увлечение и способ заработать на жизнь переросло у Хагар-Ма в страсть. Она начинала как его ассистентка, в обязанности которой входило обворожительно улыбаться на публике и держаться как можно более непринужденно, когда в неё летели ножи. Она по природе своей была строптива, и вскоре ей наскучило быть неодушевленным предметом интерьера, хоть и тысячу раз очаровательным и вызывающим восторженные взгляды у любителей экзотики среди имперских гостей. Она много и упорно тренировалась, чтобы отточить навык и однажды превзойти своего наставника. Так и произошло. И сейчас у неё в рукаве был сольный номер, которым она рассчитывала поразить толпу по прибытии в столицу.       Тогда она ещё не знала, цепочку каких уму не постижимых событий повлечёт за собой её страсть к метанию ножей…       Но сейчас её мысли витали далеко, среди пчёл и больших лохматых шмелей, которые копошились и негромко жужжали в цветах. Хор ранних птиц услаждал её слух.       Она шагала в хвосте процессии, по следам фургона, облепленного пестрыми афишами, наслаждаясь плодами своей плутовской сноровки: двумя тяжёлыми кистями красного винограда, на спор украденного с полей Тамики и ещё лоснящегося от росы. Она жмурилась от удовольствия, когда спелый плод попадал на зуб и взрывался во рту такими сладкими брызгами сока, что дёсна сводило судорогой.       Вдруг с гор подул и бросил ей в лицо горсть пепла сухой, обжигающий холодом ветер. Хагар-Ма надсадно закашляла, мотнула головой, чтобы смахнуть пыль, застлавшую глаза. Яркое видение помутнело, а потом и вовсе рассеялось. Ни цветущих полей, ни стройных рядов виноградников, ни увитых пурпуром плюща крепостных стен — ничего, хоть отдалённо напоминающего Кироиил.       Она грезила наяву.       Хагар-Ма приоткрыла зелёные глаза: в них отражалось качание лиан, тяжело свисающих со шляп гигантских грибов, подобно толстым корабельным тросам, и медленный ток облаков, окрашенных полыхающим вдали закатом в золотисто-багровые тона. Она казалась воплощением безразличия в этой неподвижной позе и с застывшим лицом. Царственный апломб, с которым она окидывала взором алые склоны холмов и поблёскивающие на их фоне редкие гроздья крыш одиноких ферм, мог кого угодно сбить с толку. Но внимательный наблюдатель увидел бы в прозрачных, как поверхность хрустального шара волшебника, кошачьих глазах и сокрытое чувство, и поток мысли.       На душе у неё было тоскливо — даже спустя столько времени она всё ещё была оскорблена обстоятельствами, заставившими её убраться восвояси из Киродиила в карете для ссыльных. Сначала обвинение в убийстве, сразу же за тем — подлог орудия преступления и, наконец, отвержение теми, кого она много лет считала товарищами.       Закат отгорел. На небо высыпали первые звёзды. Ветер усилился, предвещая шторм. С моря потянуло прохладой. Явственно чувствовалась, как в воздухе скапливается влага.       Незамутнённая вода в каналах Вивека подёрнулась рябью, и теперь не так отчётливо было видно, как воровато шныряют в глубине рыбы-убийцы. Что-то никогда не меняется — и эти уродливые рыбы с костистыми головами, отвислыми челюстями и прожорливой пастью с сотней мелких и острых, как иголки, зубов, загнутых назад, были как раз из таких вещей. Водоёмы обеих провинций были одинаково опасны, и родители в Морроувинде предостерегали своих детей от купаний вдали от берега точно так же, как это делали родители в Киродииле: никогда не знаешь, в какой впадине тебя подстерегает зарытая в ил рыба-убайца.       Хагар-Ма усмехнулась в усы. Глупо, но она цеплялась за каждую мелочь в чужом краю, которая хоть чуть-чуть напоминала бы ей Киродиил.       Из задумчивости её вывела чьи-то приближающиеся шаги. Она не хотела никого видеть и нарочно выбрала для уединения закатные часы, когда напуганные вечерней прохладой аристократы Хлаалу спешат в свои поместья, чтобы в сытости и тепле вести светские беседы и строить козни своим соперникам. Она оттолкнулась от парапета и выпрямилась, чтобы незаметно ускользнуть в ночь, но в тот же миг Хагар-Ма обволок бархатный голос, заставивший её изменить своё намерение.       — Вот ты где, душечка! Я тебя всюду искал.       В народе говорили, что все имперцы способны умиротворяюще влиять на собеседника посредством голоса и называли этот феномен «голосом императора», но Хагар-Ма по опыту знала, что не всякий уроженец Киродиила умеет так ловко манипулировать своими голосовыми связками. Крассиус Курио же был в этом неподражаем: о чём бы он ни говорил — о делах Дома, искусстве или о себе — голос его всегда был мягок и пленял своей музыкальностью.       — Дядюшке Курио стало одиноко в его большом холодном поместье… — Крассиус приблизился к ней вплотную, и его горячее дыхание защекотало ухо Хагар-Ма, отчего она дёрнула им чуть более резко, нежели того хотела, чем невольно выдала своё дурное расположение духа.       — Так вели слугам растопить камин, — небрежно бросила она, не оборачиваясь и капризно помахивая хвостом.       — Никакой камин мира, каким бы он ни был великим и пламенеющий, не согреет меня в эту промозглую сырую ночь… Да и что значит какой-то камин в сравнении с твоей шелковистой шубкой, пышечка?! Не бездушному камню разгонять тоску одинокого сердца…       Уголки её губ против воли поднялись, а усы затрепетали от удовольствия: Крассиус умел льстить не хуже урождённых Хлаалу и делал это настолько талантливо и естественно, что не поддаться было целым подвигом. Не поэтому ли ему удалось подняться столь высоко для не-мера в иерархии одного из Великих Домов? А, впрочем, рассеянно размышляла Хагар-Ма, он этого заслуживал: данмерам очень не достаёт имперской галантности и приветливости, им будет полезно поучиться правилам хорошего тона у настоящего джентльмена.       Крассиус обнял Хагар-Ма и притянул к себе — он становился страшно нетерпеливым, когда игнорировали его вежливые просьбы, и только настойчивее искал внимания, особенно зная, что равнодушие это — напускное.       — Только посмотри, ты совсем продрогла! Так недолго и лихорадку подцепить, тыковка! Давай-ка я тебя согрею… — Он говорил таким проникновенно-убедительным тоном, будто бы стоял за кафедрой проповедника.       Она не шелохнулась — ею овладело сладостное оцепенение в его объятиях — и позволила ему накрыть себя плащом, в благородном порыве сорванного с его собственных плеч.       Окутывая её плащом, Крассиус не мог удержаться от улыбки, когда увидел себя в отражении на поверхности воды исполняющим обязанность заботливого любовника. В пылу чувств он поцеловал у Хагар-Ма руку, которую она подняла, чтобы поправить плащ. Этого — и пренеприятного промозглого ветра в придачу — было достаточно, чтобы она сменила гнев на милость. После краткого колебания Хагар-Ма благоразумно решила, что зря отказывается от редкой возможности понежиться в тепле у жарко растопленного камина, слушая уютное потрескивание дров и беспечную болтовню Крассиуса.       Она стрельнула глазами в его сторону, её полуоткрытые губы лукаво улыбались.       — Хаджит присоединиться к тебе, друг мой, если Кра-ассиус пообещает угостить этого хаджита киродиильским бренди и расска-ажет, что привело такого сердцееда в этот негостеприимный кр-рай, где аборигена-ам о ма-анер-рах известно чуть меньше, чем ничего.       Её вкрадчивый голос и томная манера растягивать слова взволновали Крассиуса, и он не заставил ждать с ответом.       — Для тебя, тыковка моя, у меня найдётся кое-что получше бренди… — он заговорщически ей подмигнул. — Как насчёт вина Тамики 399 года? Удивлена? Брось, пышечка! У твоего покорного слуги достаточно связей, чтобы разжиться парой-тройкой раритетных вин. Пойдём, я расскажу тебе славную сказку на ночь о том, как Крассиус из славного рода Курио прибыл сюда и покорил Морровинд своими скромными литературными талантами…       И, галантно подставив согнутую в локте руку, за которую Хагар-Ма не преминула тотчас цепко ухватиться, он повлёк её к району поместий. Звёзды провожали их холодным безучастным мерцанием, от которого стыло сердце и притуплялись чувства. Но Хагар-Ма была в надёжных руках, и судьба отрешённых, подобных осколкам льда, звёзд ей не грозила.