Полынь – трава дикая

Сегодня вино впервые кажется ей горьким. Может быть, думает А Ву, она просто привыкла к совсем другим винам, легким и сладким, кто ж осмелится предложить иное юной госпоже из аристократической семьи? А вот здешнее – хмельное и терпкое, и ударяет в голову куда сильнее – вон, Юйсю так и вовсе заснула, уткнувшись в край стола. Да и принцессе уже непросто держаться на ногах, и разум словно туманом затянуло, и там, в этом тумане, проявляются вдруг образы, которые давно стоило бы забыть. Теплые губы и вкус пьяной вишни, и скользящие меж пальцами разноцветные ленты, и улыбка, от которой до сих пор заходится сердце. А ведь так нельзя, и А Ву понимает это. Теперь в ее жизни – совсем не тот человек. Почти незнакомец, чужой и непривычный, совершенно не такой, каким бы должен быть муж принцессы. И княжеский титул его – не наследие предков, а боевая награда, и сам он куда уместнее выглядит здесь, в приграничной крепости, а не в столичном дворце. Да что там, даже в имени его – шелест дикой степной травы: зелень и серебро, упрямая горечь полыни. Но, как бы там ни было, Сяо Ци – супруг ей, и неправильно это – грезить о другом мужчине. После принесенных обетов, после того, как она плакала у князя на руках в ту ночь, за которую ей все еще стыдно – неправильно. Бесчестно. И потому уже на грани яви и темноты А Ву в последний раз обращается к тому, кого любила так долго, и говорит едва слышно: я больше не могу улыбаться тебе; уходи. *** …Как же это странно – очнуться от чужих прикосновений, странно – и немного страшно. Чьи-то руки – сильные, уверенные, явно мужские – освобождают ее от одежды, прикасаются так свободно, как будто это для них – дозволено и привычно. И принцесса в панике распахивает глаза, и нахлынувшее было облегчение – все же это Сяо Ци, а не кто-то другой – сменяется возмущением. Ну, в самом деле: этот человек уехал прямо со свадьбы, потом на долгие месяцы оставил ее одну в Хуэйчжоу, а теперь вдруг принес на ложе и раздевает, словно все так и должно быть? И, кажется, наутро ей опять будет стыдно: хмель коварен и толкает на необдуманные поступки, и куда только исчезли все заученные правила! Где ж такое видано, чтобы принцесса Великой Чэн набрасывалась на князя и супруга с обвинениями, и колотила его по плечу, и рыдала на том же плече после, вот ведь безобразие! А рассердившийся поначалу Сяо Ци засмеялся вдруг и сказал: никакая ты не принцесса, ты все та же задира с Праздника фонарей… И совсем уж неловко слышать, как князь произносит с мягкой усмешкой: ты же платье вином залила, я всего-то хотел его снять, чтоб ты спала спокойно. И А Ву растерянно оседает на ложе, и позволяет Сяо Ци стянуть расшитую шелком и золотом ткань с ее плеч. Широкие ладони скользят по ее рукам, и остатки хмельного тумана исчезают стремительно. Пусть А Ву не была с мужчиной прежде, но даже невинной принцессе ясно: это – вполне откровенная ласка, и помощь с одеждой – уж точно не все, что вмещают желания князя. И когда он касается завязок нижнего платья у нее на груди, А Ву перехватывает его запястье. Глупо, в общем-то – не ее силами удержать взрослого мужчину – но Сяо Ци замирает, глядя ей в глаза. – Ты говорил, что не хотел свадьбы со мной, – хмурится принцесса, и в голосе ее против воли звучит обида пополам с растерянностью. – То, что ты делаешь сейчас, это… я действительно не понимаю тебя, Сяо Ци. – Я ведь объяснил тебе, – говорит он со вздохом, – что не собирался подставляться под интриги столичной знати, поэтому и уехал. Но при чем здесь ты сама? – Так скажи мне, – почти шепотом произносит А Ву, – чего же ты все-таки хочешь? – Тебя, – без раздумий откликается князь. – Хочу разделить с тобой жизнь и взять тебя на ложе как жену. Хочу, чтобы в моих руках ты забыла все то, что тебе следует забыть. Его лицо совсем рядом, и в темном взгляде его уже не видно злости, но что за чувство сменило ее – А Ву сказать не решится. Да и не надо пока, ей бы в своих собственных чувствах разобраться. Он ведь прав на самом деле: пусть были когда-то и несмелые объятия, и почти целомудренные касания губ – все это осталось там, в прошлой жизни наивной юной принцессы. А Ву перестала такою быть – в ночь, наполненную холодным дождем и одиночеством, и стоит ли хранить в памяти ранящие сердце осколки того, что никогда не вернется? – Решайся, принцесса, – его пальцы гладят ее по щеке, ловят подбородок, приподнимают легко. – Я не буду упрекать тебя за прежние чувства, но пора бы тебе перестать цепляться за них. А и верно, думает она. Полынь – трава дикая, но милосердная горечь ее унимает боль и дарит забвение. – Близкие, – помолчав, говорит принцесса, – называют меня А Ву. – А Ву, – повторяет князь медленно. – Красивое имя. И тебе подходит. У него горячие твердые губы, и целуется он так же, как дерется – решительно и умело, словно штурмом берет непокорную крепость. Он не груб, нет, но страсти в нем сейчас – куда больше, чем нежности, и это даже к лучшему: штормовое море с тихой заводью не сравнивают. И А Ву чувствует: то жадное и яростное, что вскипает в ней самой в ответ на поцелуи, оно тоже – как приливная волна. И так легко потеряться в этой волне, и принцесса цепляется за плечи мужа – пальцы соскальзывают по металлу доспехов, и князь замечает, отстраняется мягко. Поднимается на ноги, расстегивает броню привычно и быстро – и возвращается обратно, притягивает А Ву к себе так, что она утыкается лбом в его плечо. – Я не сделал этого сразу, – говорит Сяо Ци тихо, вынимая первую шпильку из ее волос, – так хотя бы теперь пусть будет все как следует… Он расплетает ей прическу, и длинные волосы ее послушным шелком ластятся к его ладоням. Жесткие пальцы проникают между прядями, сжимают, тянут осторожно, заставляя запрокинуть голову – и снова князь ловит ее дыхание, ласкает ее губы своими. И принцесса не замечает даже, как сдаются ему завязки на ее одежде, и лишь когда ткань соскальзывает совсем – охает и невольно прижимает ладони к груди. Но князь качает головой – нет, не закрывайся от меня – отводит их в стороны, легко опрокидывает А Ву на ложе. Склоняется сам, прижимается губами – так горячо, так неприлично, так… возмутительно хорошо… – Не смущайся, моя княгиня, – шепчет Сяо Ци, перемежая слова поцелуями, – нечего тебе смущаться. Ты такая красивая, такая желанная… Быстрый шепот кружит голову, от жарких касаний словно плавится тело, и принцесса уже сама тянется к мужу, сплетается с ним. И то ли слышит, то ли угадывает в движении его губ: ты – моя. Ты – только моя, А Ву, никто другой не увидит тебя такую, никто не притронется, а со мной это не стыдно, это правильно… Когда он успел уже скинуть халаты – принцесса не помнит, но князь обнажен выше пояса, и это так пугающе и сладко – прижиматься к большому и крепкому телу, всей кожей чувствуя его безо всякой преграды. И сама А Ву почти раздета – а сейчас будет и полностью, потому что Сяо Ци подхватывает ее под бедра, спускает тонкие полотняные штаны. Отбрасывает их в сторону, вытягивается рядом, гладит ее стиснутые колени. – Не бойся, – произносит он хрипло, – я тебя не обижу. Пусти. Он словно знает точно, где и как прикоснуться, и желание – открыться, позволить, впустить в себя – захлестывает так, что меркнет разум. А Ву мечется, ахает, стонет отчаянно, но чуткие пальцы безжалостны и не позволяют ускользнуть ни на миг, и нет уже ни мыслей, ни воспоминаний, только ощущения – так остро, так обжигающе, невыносимо почти, и А Ву захлебывается криком, и затихает, всхлипывая, в бережных объятиях. И лишь когда Сяо Ци аккуратно укладывает ее на покрывало и поднимается над ней, принцесса понимает: так ведь не все еще. Князь показал ей, как это возможно – забыться в его руках, да что там, А Ву чуть имя собственное не забыла, но вот то, что окончательно скрепляет брак… Ей, кажется, положено чего-то там стесняться и бояться, но мысль об этом мелькает, несвязная – и отступает, устыдившись. После всего, что муж с ней только что делал, он ее тело знает едва ли не лучше ее самой, и вовсе не смущается принцесса, когда Сяо Ци осторожно опускается меж ее коленей. – Не противься сейчас, – говорит он ей, и только севший голос выдает, как тяжело достается князю неспешность. А Ву кивает, не открывая глаз, ощупью находит его плечи, гладит обеими ладонями – и Сяо Ци, застонав, коротким движением подается к ней. И ей даже почти не больно: разнеженное лаской тело не способно упрямиться, оно готово проститься с девичеством, и А Ву принимает мужа, впервые и – она осознает вдруг это отчетливо – навсегда. Потому что это на самом деле правильно – быть с ним, чувствовать его, потому что это хорошо. И от того, как он движется в ней – тоже хорошо, и там, где они едины, разливается томительное тепло, и А Ву будто вновь качает на волнах, но теперь она знает, что не потеряется: руки князя держат крепко. И сжимаются еще сильнее, когда плоть его – там, внутри – вздрагивает, выплескиваясь и наполняя, и чувство наполненности этой отзывается ответной дрожью, от которой плывет все в голове. И память А Ву сохраняет лишь тягучую дрожь да отрывистое дыхание и торопливый шепот, в котором не разобрать слов, а дальше остается только ласковая безопасная темнота. *** Князь всегда поднимается рано и даже в этот раз не изменяет привычке. А Ву помнит смутно, как еще до зари он коснулся губами ее виска и осторожно выбрался из постели. И ей бы тоже проснуться и поприветствовать супруга, но утренний сон очень уж сладок и не хочет отпускать принцессу. И там, в этом сне – вольный ветер гуляет над степью, шелестя зеленью и серебром, и в каплях росы на узких листьях отражается рассветное солнце. Примечание: в имени главного героя у иероглифа «Сяо» одно из значений – «полынь». Наука о лекарственных растениях подсказывает нам, что «полынь горькая обладает выраженными антисептическими, противовоспалительными, обезболивающими и успокаивающими свойствами». Отличное средство для лечения разбитого сердца, не правда ли?