все псы попадают в рай

Он достаточно ленив, чтобы не есть мороженое самому, просить застегивать себе рубашку и дрыхнуть сутками вне заданий… А ещё достаточно жалостлив, чтобы протягивать руку к кошкам, но так и не гладить их. — Каждое мое прикосновение отнимает годы жизни, — печально замечает демон-Ангел с лицом породистого говнюка. Если бы у Кацуки спросили, что он думает о холеном гандоне, что носит крылья за спиной, он бы сказал, что Половинчатый не тянет ни на ангела, ни на демона, а просто похож на зажравшегося богатенького папиного сынка. Но Бакуго никто ничего не спрашивает. Бакуго швыряют из задания в задание, от конца света к концу света и от демона к демону. Когда-нибудь он сдохнет… Некрасиво и ужасно, так предсказал демон будущего. Кацуки как-то поебать, все охотники дохнут молодыми и не попадают в рай. (Ну и кто там пиздел, что все псы попадают в рай?) Они же все равно все, что собаки. Гончие, поджарые русские борзые, что носятся по всему Токио в попытках не проебать город. И весь мир в придачу. Ветер треплет разноцветные волосы, а вокруг творится кромешный ад, Кацуки даже думает, что подохнет именно сегодня. Ангел вместе с ним… Не то чтобы его это ебет, просто… Тело действует само. Он хватает Полудурка и притягивает к себе, чтобы того не засосала в очередную адову клоаку… — Пусти, — на грани слышимости, но при этом до пизды громко говорит Ангел. — Это убьет… — Похую. Ты ценный сотрудник и не сдохнешь сегодня! — выплевывает Бакуго. А потом узнаёт, что у него минус двадцать лет жизни. Похуй. Его прикончит либо рак лёгких от количества выкуренных сигарет, либо очередной контракт, либо на задании. Поебать. Ангел смотрит на него грустными разноцветными глазами хаски, нассавшего на ковер. Все они псины. Даже демоны. Он до смешного органично смотрится в строгом черном костюме тройке и с белоснежными крыльями за спиной. Органично ебануто для этого мира… Можно даже сказать, что красиво. — Когда-то меня звали Шото, — на двоих у них одна здоровая рука и по половинке человечности. На двоих у них одна цель и одна работа. — Шото Тодороки. Настоящее имя нихрена не значит. Бакуго хмыкает и подносит клубничное мороженное к тонким обветренным губам Ангела. — Мне плевать. Все равно буду звать тебя Двуликим ублюдком. Половинчатый улыбается и кожа на месте шрама, на половину симпатичного еблета, уродливо морщится. Но есть в этом нечто… Почти очаровательное. Кацуки чувствует, как собственное сердце заходится в бешеном ритме, словно у гончей псины, что увидела цель. Полудурок быстро слизывает потекшую каплю мороженого с кромки вафельного рожка.