Dancing Queen

      — И давно ты здесь?       Высокий и худощавый, в белом халате он казался загорелым, а задорный блеск ярких зеленых глаз не сулил Гермионе ничего хорошего.       День выдался паршивым. Она прочувствовала всю боль мироздания еще с утра, когда проснулась раньше положенного обхода из-за жгучей боли в запястье. Открыв глаза, наткнулась на капельницу, в которой раствор успел не только перетечь в вену, но и оставить за собой след преступления. Разумеется, виноватым оказался придурковатый студент, что пропустил наставления медсестры и заставил пациентку беспомощно звать персонал. Никто не хочет ампутацию руки из-за набухшей вены, в которую попал воздух.       Миссис Хечкинс, полноватая женщина с выжженным блондом и крепкой хваткой, придирчиво осмотрела руку со шрамом и извинилась за нерадивого студентика. Видимо, судьба решила добавить еще страданий в жизнь Гермионы Грейнджер, раз уж ей целый месяц придется терпеть компанию небезызвестного и крайне туповатого Теодора Нотта, который имеет такой же талант к медицине, как она к прорицаниям. — Достаточно, чтобы попадать самой себе в вену. Мне страшно представить, чему вас учат в академии, если я корчусь тут от боли уже пятнадцать минут! — мимические мышцы свело от напряжения, а глаза заслезились. За эти полгода, что Гермиона провела в реабилитационном отделении для пораженных особо опасными проклятьями, ей никогда не доводилось испытывать такой спектр горечи и безнадежности. — Боюсь, у нас слишком много теории и так мало практики, Грейнджер! Хорошо, что для этого у меня есть ты, — уголок его губ опасно приподнялся, так что достиг точки невозврата, а именно — его родинки на щеке. Он сам весь был одной сплошной точкой невозврата. Такой большой и удивительно приставучей. Спустя множество попыток и проколов нежной кожи худенького запястья Гермионы будущему целителю удалось вставить катетер. Грейнджер ненавидела практикантов, в особенности таких заносчивых бывших слизеринцев, но каждый раз, когда она видела выступивший пот на лбу Нотта, прямо под лохматыми кудрями, ей становилось смешно до коликов в животе. А смеяться ей было непозволительно, учитывая все трубки и магические матрицы, что были подключены к её нижней половине тела. Благо у неё было достаточно времени, чтобы научиться смеяться безмолвно. Полезный навык — выручал частенько, особенно в период, когда два месяца назад Рон решил стать мужчиной — необходимо соответствовать статусу аврора — и отрастил себе усы. Это было ужасно. — Все прошло очень хорошо, Грейнджер! В этот раз я даже не использовал палочку, — Теодор приподнял подбородок и, выпрямив плечи, гордо погрузил склянки на тележку. — Да, Нотт, ты настолько стал хорош, что я очень надеюсь, выйдя из этой дыры, никогда больше с тобой не увидеться! — кудри выскочили из импровизированного пучка и решили покорить рот своей хозяйки. Гермиона раздраженно выплевывала остатки волос под смешки Нотта и показательно отвернулась к стене, скрипнув поржавевшими пружинами больничной койки.       Только попав в больницу после метко попавшего в неё проклятья Лестрейнджа, который, кроме зоркого глаза, ничем другим не обладал, в том числе мозгами, Гарри и Рон попросили выделить ей лучшую одиночную палату в Святом Мунго. Кровати там не скрипели, а бедных первокурсников Целительной Академии Лондона к ней не подпускали. Однако так уж вышло, что лечение затянулось и появились новые пациенты, способные платить куда бóльшие деньги, чем герои войны. Таким образом она и оказалась в этой палате, где пахло не только медикаментами и зельями, но и сыростью, а по ночам продувало из-за трещины в окне. Гермиона подкладывала тряпки и даже пыталась залатать её беспалочковой магией, но, кажется, этот исторический объект не поддавался махинациям. Да и заклинаниям тоже. Она пообещала себе, что обязательно разгадает загадку таинственной трещины, в конце концов, лучшей ведьме столетия такое под силу. Если её мозг не онемел после долгого приема обезболивающих и общества мистера Стьюрта — отставного капитана крупного корабля, что всю жизнь занимался поставками нелегальных ингредиентов зелий из Латинской Америки. Да и обществом его было сложно назвать. Обычно старик жаловался на ревматизм и страдал деменцией, поэтому Гермиона была вынуждена по новой слушать истории об удивительных приключениях бывшего контрабандиста. К сожалению, лекарств от многих болезней нет и в волшебном мире. — Знаешь, Грейнджер, когда ты не строишь из себя всезнайку, ты очень даже ничего. Если будешь молчать, так вообще сойдешь за завидную невесту! Уизли торчащие трубки из твоего зада смущать не должны, — в кудрявую голову чистокровного волшебника полетела подушка, и он был вынужден позорно ретироваться, пока старшая медсестра не написала про его скверное общение с пациентами, а точнее с одной исключительной и многоуважаемой пациенткой, в дневнике дежурств. Снова. — Пошел ты, Нотт!       Как только шаги стихли, Гермиона развернулась на спину и приподняла голову, уставившись в потолок. На нем виднелись трещины от проклятий, после войны денег на реконструкцию здания выделили совсем мало, да и многое ушло на восстановление других, более важных отделений. В её отделении всего-то лежало от силы человек десять. Многие либо не выдерживали доз медикаментов и проваливались в искусственную кому, а другая часть просто не выживала. Темные проклятья — это не шутки. А темные проклятья, проговоренные ошибочно — это билет в один конец. Правда, перед этим концом развилка — либо смерть, либо жизнь, но с багажом в виде постоянной боли, кучи зелий и множество других сюрпризов. Впервые Гермионе очень повезло, и она все-таки осталась жива, но борьба с последствиями оказалась настолько изнуряющей для её изнеможённого войной и бегами в лесах Дин тела, что вот уже полгода как была оглашена победа над режимом Темного Лорда, а ей даже из палаты выходить запрещено. Целители боялись, что ослабленный организм не сможет противостоять вирусам и микроорганизмам окружающей среды, поэтому все, кто её навещает вне больничных стен, обязаны быть здоровыми и держаться на расстоянии.       Здоровье — самое ценное сокровище, которое она никогда не берегла. И теперь, потеряв его, вынуждена терпеть таких придурков как Теодор Нотт. Очень симпатичных и безумно харизматичных, но придурков.       Гермиона повернула голову, подложив руку под подушку, и взглянула на окно. Первым делом выйдя из больницы, она поставит в эту палату новое окно и узнает, как Нотт смог пройти порог по экзаменационным баллам и поступить в академию.

***

— Ты же знаешь, что они тянут время?       Рон удрученно вздохнул и повесил мокрое пальто на металический стул, что было зря. Может, сейчас он и не заметит, но на воротнике останутся крошки ржавчины, и бедная Молли будет вынуждена вручную стирать кашемировое приталенное пальто, что испортит его в хлам, а на зарплату стажера Аврората Рональд нескоро будет способен позволить себе новое. Хотя кого бы это стало волновать, верно? Находясь так долго взаперти наедине со своими мыслями, Гермиона научилась подмечать детали, которые не играют роли в настоящем, но порой способны приоткрыть завесу будущего. Даже если это покупка нового пальто. — Я знаю, Рон. И тысячу раз говорила Джинни, чтобы они наконец поженились, но ты знаешь свою сестру лучше меня. Она не способна мыслить здраво, если дело касается семьи, — Гермиона открыла пластиковый стаканчик с пудингом и беззастенчиво слизала сладкую массу с крышки. Вредная детская привычка. — Да, типичная Джинни. Я правда очень хочу видеть тебя на свадьбе, и ты это понимаешь, но столько тянуть невозможно! Я верю в твое выздоровление, но оно физически не произойдет так скоро, а учитывая любвеобильность моей сестрицы, они скорее заделают ребенка, чем сыграют свадьбу, — Рон взлохматил волосы и достал пачку сигарет.       В палате было запрещено курить, но мистер Стьюрт был на вечерней прогулке, а единственную постоялицу данной каморки все устраивало. Сигаретный дым напоминал Гермионе отца. Все врачи курят, без этого никуда. Вредная профессиональная привычка. А Рон просто потерял брата на войне. И еще много чего. — Лучше расскажи о себе, Рон! Как ты? Тебе становится легче? — ложка с пудингом отправилась в рот.       На время ужина с неё снимали трубки, и первым делом больная всегда приступала к десерту. Без пресного супа и промокших булочек с мясом она способна прожить, но без своей дозы глюкозы — никак. — Относительно. Все в этом мире относительно, вот и я относительно в порядке. Как ты сама? Понимаю, глупый вопрос, но врачи не спешат выписывать тебя, — рыжие волосы казались бордовыми на фоне белых стен, и будь Гермиона поэтессой, обязательно написала стихи об этом ярком пятне палаты. Выпустила бы сборник под псевдонимом, который разлетелся бы со скоростью нового Нимбуса, ведь пройдоха издатель приписал бы книжку смертельно больной героине войны.       Жалость — великая сила. Сильнее любви и страха, потому давит на самое слабое место человечества. На совесть. Гермиона, конечно, не имеет склонности к сочинительству, поэтому мир останется без очередной пустой книженции с посредственными стихами. И слава Мерлину! — Анализы стабильные. — Это обнадеживает! — Стабильно плохие. Лечение не помогает, они собирают новый консилиум, позовут каких-то японских хирургов, — Гермиона пожала плечами и принялась за булочки. — Если бы мы только знали, как помочь, — усталый вздох ознаменовал конец встречи, ведь после этого Рон обычно спешил уйти по делам, так как выносить общество четырех белых стен больше получаса не был в состоянии. — Мы всегда рядом, Гермиона. Я всегда рядом и буду ждать тебя столько, сколько нужно, — большая ладонь сжала её собственную — хрупкую и бледную, а на веснушчатом лице появилась измученная улыбка. По скромному мнению Гермионы, это всегда была самая дебильная минута их общения. Потому что глаза слезились, а слова застревали в груди. — Я знаю, Рон. Я … — Так-так голубки, боюсь, свидание окончено! Больной нужно доедать суп и готовиться к вечерней терапии, — Нотт ворвался в палату, как маленький тайфун, моментально создавая беспорядок. Его вихри на голове, казалось, создавали такой же настрой и в внутри черепной коробки. Теодор умел передвигаться бесшумно, даже Гермиона порой не могла расслышать его шаги, поэтому такое эффектное появление означало, что субъект желал быть замеченным. — Катись со своей тележкой обратно в процедурную, Нотт! Я сама подойду, — Гермиона взмахнула волосами и под недовольный взгляд брюнета придвинулась ближе к Рону. Тот переводил взгляд с неё на Нотта и хотел было что-то сказать, но был прерван. — Думаю, Уизли, тебе пора домой. Аппарационное поле скоро закроют на ночь. Давай, бери свое пальтишко и исчезни в ночи, — Теодор собрал посуду, заметив нетронутый суп, лишь раздраженно повел плечами и, неприятно скребя тапками, удалился. — Я так и не понял, как этот экземпляр оказался в рядах будущих врачей? — Я сама задаюсь этим же вопросом, Рон!

***

      Ночью Гермиона не спала. Обычно бессонница мучала её до раннего утра, а отсутствие сна она компенсировала днём. Среди списка причин она мысленно выделила три: кошмары, медикаментозный паралич и храп мистера Стьюрта. Что из перечня было худшим, Гермиона пока не определилась. Самым страшным было не само отсутствие сил из-за недосыпа или наличие пары лишних часов на размышления. Нет, Гермиона всегда любила мозговые штурмы, даже если они были о трещинах в чёртовом окне.       Одиночество. Липкое, пробирающееся сквозь ребра, через тонкую плёнку ткани в лёгкие, проходя их насквозь, перекрывающее кислород. В сердце, в самое сердце. В темноте и тишине собственные беспомощность и бесполезность играли новыми оттенками. Серыми или черными, но сквозь призму каждодневных страданий весь мир был погружен в эти самые четыре стены.       Вся ее сущность заключена в этой палате. Иногда сквозь трещину в окне Гермионе слышались голоса. Родственники пациентов или персонал на перекуре. Скорее всего, и Нотт сейчас был там. Стоял и жаловался очарованным им молодым медсестрам о тяжелой ноше сына Пожирателя Смерти. Стоит и курит длинные сигары, которые, она уверена, стоят больше, чем все ее таблетки. В больнице любая ценность измерялась в фармацевтических названиях.       Гермиона как-то стояла у окна, наблюдая за Ноттом. Не то чтобы она за ним следила — нет, совершенно. Просто ей было скучно, а с высоты кудрявая голова была похожа на куст. Ей понравилось собственное сравнение, но вовсе не понравилось, куда понеслись мысли, ведь стало до одури интересно, каковы его кудри на ощупь. Такие же они мягкие, как ее собственные, или они жёсткие и колющиеся, как у Гарри. А еще у Нотта были великолепные пальцы. Она как любительница игры на пианино готова была поспорить, что из него вышел бы прекрасный музыкант. Все мысли о слизеринце были вызваны исключительным бездельем и никак иначе.       Гермиона перевернулась на другой бок, в сторону двери и прикрыла веки. Тело никак не могло расслабиться, мозг упрямо подсовывал ей воспоминания с участием ненавистного персонажа. Вот его зелёные глаза бегают по строчкам какого-то анатомического атласа. Вот он прислонился к стене и сопит после ночной смены. Вот верх его лимонной униформы слегка приподнялся, оголив мышцы торса. Стоп… Плохо, очень плохо!       Ее щеки покраснели, а дыхание сперлось. Вдох и выдох, осознание происходящего. Она остается простой девушкой, какой бы серьёзной и невозмутимой ни была. И гормоны у нее все еще выделяются, несмотря на отсутствие многих других биологически активных веществ. На ум пришло лишь одно средство способное расслабиться хотя бы физически. Она больна, ей нужен хороший крепкий сон, а мысли о прессе Нотта оказались весьма уместны. Должна же быть от этого недоумка хоть какая-то польза!       Рука заползла в глубины одеяла, рот приоткрылся, у виска появилась капелька пота. Она почти добралась до укромного местечка… — Грейнджер!       Карие глаза в ужасе распахнулись, Гермиона поспешила вытащить руку и мысленно попрощалась с друзьями, готовая достойно встретить смерть. — Грейнджер, это я — Нотт! Зажигалки не найдётся? Я свою где-то потерял, — она уставилась в темноту, пока не вздохнула с облегчением, различив светлое пятно в темноте. Белый халат и высокий рост выдавали личность силуэта, что напугал ее. — Нотт! Я из-за тебя чуть не хватила сердечный приступ! — гневный шёпот раздался на фоне громких хрипов соседа по палате. — Я бы оказал первую помощь, Грейнджер. Рот в рот, хочешь? — будто в доказательство своей компетентности он приблизил свое лицо настолько, что Гермиона ощутила его мятное дыхание. — Отвали! Что тебе нужно? — ее кровать издала проточный скрип, и она зажмурилась, страшась того, что зашедшие в комнату целители застанут их обоих в недвусмысленной позе. — Зажигалка! — он не соизволил приподняться, поэтому Гермионе пришлось схватить Нотта за плечи и потянуть от себя. — Откуда у меня может быть зажигалка? Я не курю, — ей хотелось прибить подлеца и наорать на него. Что, если бы он заскочил на огонек чуть позже? Она бы на месте сгорела от стыда, оставив на память о себе горку пепла ярко-красного цвета ее пунцовых щек.       Теодор оглянулся и подошёл к окну. В лунном свете черты его лица казались гораздо старше, впервые в глазах Гермионы он выглядел измученным. Круги под глазами и опушённые уголки губ придавали ему серьёзный и задумчивый вид. Он был другим. И этой другой Теодор Нотт манил загадочностью. Прикоснешься — упадешь в бездну.       Нарушил ее сладострастные мечтания его спешный уход. Гермиона взмахнула руками и разочарованно упала на подушку, зарыв в нее свое пылающее лицо. Ей хотелось придушить себя или наглотаться перьев, что вылезали из-под наволочки, так, чтобы те застряли поперёк трахеи. Спустя полминуты она успокоилась, и мысли о самоубийстве ушли прочь так же резво, как и Нотт сбежал из палаты. Или как Рон придумывает дела, чтобы смыться поскорее. Или как Гарри откладывает приход уже в третий раз. Никому она не нужна, чего греха таить. В уголках глаз скопилась влага, а нос заложило.       Отлично, только ночного рандеву наедине с депрессией не хватало. Чёртов Нотт со своей зажигалкой! — Грейнджер, а пошли покурим! — знакомый шёпот заставил ее выползти из-под одеяла. — Что? — ее ломкий голос в полупустой комнате прозвучал громче, чем она предполагала. Нотт бесшумно вернулся в палату, а поверх его халата был накинут черный плащ. — Пошли, пошли. На улице свежо и тепло, уж получше, чем лежать здесь в духоте и пускать сопли! — Я не пускаю сопли! Да и мне нельзя выходить из палаты, — Гермиона огляделась по сторонам, будто бы ее уличили в совершении ужасного преступления. — Пошли, обещаю, никто не узнает! — Теодор положил какую-то тряпку на кровать и, сказав, что будет ждать за дверью, ушёл. Тряпкой оказалась тёплая куртка, которая прикрывала все ее тело до колен.       Долго думать не пришлось. В данный момент компания Нотта показалась Гермионе приятнее, нежели ждущие ее кошмары. Да и свежий воздух должен помочь ей расслабиться и уснуть. Не умрёт же она от одного глотка осенней прохлады.

***

      Рукава свитера, заботливо связанного для Рона его матерью, свисали с её угловатых плеч, но Гермионе нравилось чувство уюта, что приносила крупная вязка. Когда-то давно, в другом мирке, полном безмолвного счастья и легкой влюбленности, Гермиона обмолвилась, что от Рона пахнет домом. А рыжий, неуклюжий, местами глуповатый Рон зарделся и, почувствовав собственную значимость, снял свитер, заставив уже её краснеть от смущения, и кое-как продел его через кудрявую гриву.       Скрестив руки на груди, она прятала лицо в горловине не только от ветра, но и от внимательного взгляда болотистых глаз. Удивительный цвет. Намного темнее, чем зеленый оттенок, скрытый за линзами очков Гарри. Зеленый, способный заворожить глубиной и внутренним светом. Манил, манил в свою ловушку.       Тео сидел рядом и курил. Его ноги то и дело болтались в воздухе, пока сама Гермиона расположилась как можно дальше от края крыши. Она все еще боялась высоты. — Ну и зачем ты меня сюда привел? — в абсолютной тишине, что изредка разбавлялась глубокими затяжками Нотта и звуками шуршащей листвы, что начала опадать. — Не знаю. Мне показалось, что тебе это нужно, — он приподнял подбородок и уставился в небо, выдыхая сигаретный дым через сложенные в трубочку губы.       Гермиона убрала волосы под растянувшийся ворот свитера и схватилась за коленки, обтянутые вельветовыми штанами синего цвета. В голове не было ни звука. Мысли поспешили скрыться в пучине темноты вслед за колечками дыма от сигарет. — Чем ты занимаешься целыми днями? Я здесь помираю от скуки, — Нотт повернул голову, и кудряшки забавно подпрыгнули. Приподняв одну ногу, он согнул её и опустился щекой прямо на белую штанину униформы. — Сплю, читаю, иногда прогуливаюсь по палате, слушаю музыку… — Какая твоя любимая группа? — внезапно он будто бы ожил, сбросив с плеч груз усталости. Весь преобразился в одно мгновение, выпрямил спину и приблизился к ней. Гермиона нахмурила брови, отведя взгляд на кроны деревьев. Ей не нравилась его заинтересованность. — Ты вряд ли её знаешь. Они маглы.       Ей стало холодно. Куда ему, представителю чистокровной династии, будущему целителю, слизеринцу интересоваться подобной чушью. — Ты думаешь, что я не умею ценить искусство, просто потому что родился в среде снобов и маглоненавистников? — Да, я так и думаю, Нотт, — ей было стыдно смотреть ему в лицо, хотя все опасения действительно оправданы. Было бы странно сидеть на крыше и обсуждать с дружком Малфоя хиты восьмидесятых. — Давай на сегодня, на одну ночь забудем обо всем? О прошлом, о войне, о том, что ты больна, а я сирота, — что-то в сердце дрогнуло от его слов.       Она читала о смерти Нотта-старшего в какой-то газете. Поговаривали, что он выпил яд прямо до главного заседания по делам Псов. Его нашли мертвым в камере. Гермиона не знала, насколько Тео был близок с отцом, да и по правде говоря, мало что знала о самом Тео до их встречи в стенах Святого Мунго. Он был для неё обычным учеником, начитанным, умным, с признаками замкнутости, но порой в Большом Зале она слышала его смех. Яркий, громкий … беззаботный. В такие моменты уголки губ сами поднимались в подобие улыбки, а безликий слизеринец обретал некие черты.       Где-то в другой реальности они могли бы стать хорошими друзьями. Сидели бы в библиотеке, споря о составе зельев, гуляли бы вдоль озера, кидаясь снежками, слушали бы ретро хиты в дальнем углу лондонского паба. Но они именно в этой реальности. Сухой и печальной отсрочке неизбежного. — Abba, — едва различимый голосок, больше напоминающий писк. Гермиона прочистила горло и произнесла более уверенно: — Моя любимая группа.       Слева раздался глухой смешок. Разумеется, чего она еще ждала от него! Какая же она глупышка, даже война не искоренила её наивность и постоянное желание видеть в окружающих лишь хорошее. Попсовая группа прошлого десятилетия — самый банальный вариант, который мог сгенерировать мозг столетия. Щеки разгорелись жаром, и Гермиона уверена, будь на улице светлее, Нотт бы не упустил возможности поиздеваться над её алыми пятнами.       Трясущимися пальцами она выхватила упаковку сигарет, что лежала аккурат между ними. Произнеся невербальное Инсендио, подожгла фильтр. Чертыхнувшись, взяла зажигалку из кармана ноттовских брюк и тщетно пыталась её зажечь, разгораясь не хуже вспыхнувшей сигареты. — А какая твоя любимая песня Abba? — его кудри колыхал осенний ветер. Она сильнее укуталась в красный потрепанный свитер с большой буквой «Р». — Королева танцпола, — под его взволнованный вздох Гермиона сделала затяжку. — Как выпишешься, я устрою лучшую вечеринку этого года. Догадайся, кто будет королевой? — Ты?       Он хотел было сбросить окурки с крыши, по счастливой случайности попав на голову какому-нибудь зазнавшемуся блондину, что только выпустился из Академии и отныне своим долгом считает учить новое поколение правильному мытью полов. Однако в последний момент остановился. Длинные пальцы перебрали все выкуренные сигареты и сложили в одну аккуратную стопочку. Чертов педант! Тео прищурил один глаз, прошептал что-то неразборчиво и резко поднял голову. Их взгляды встретились, а лбы соприкоснулись. И что-то в этом случайном столкновении, в самом моменте Гермионе почудилось слишком интимным. Слишком личным. Слишком… слишком. — Четыре! — Теодор широко улыбнулся так, как умел лишь он. Она, засмотревшаяся на его довольную физиономию, он, полный неутолимой энергии. Они походили на двух сумасшедших, а тот факт, что они сидели на крыше больницы, не добавлял им уравновешенности.       Яркое ночное небо с россыпью мерцающих звезд. Ей хотелось дотянуться до их серебра, зажать в кулачке крепко-крепко, чтобы заботливо щекотливым вихрем сдунуть на его лицо. Искорки светил рассыпались бы синевой на его загорелых щеках, нетронутых щетиной, и, почернев, превратились бы в родинки. У него их много, Тео бы даже не заметил пополнение в созвездии на своем лице. — Что? — Четыре истории, мы напишем четыре истории, — и сказать честно, его зеленые глаза мерцали не хуже звезд. — О ком? — О нас.

***

      Она прокляла свою романтичную натуру и неумение отказывать мужчинам. Прошло уже целых два часа, а в голове не сложилось ни строчки. Лист сверкал белизной и дразнил Гермиону невинностью. Она уже отправила парочку его собратьев в мусорное ведро и теперь тщетно массировала виски в попытке придумать что-то стоящее.       Гермиона была идеалисткой во всех отношениях, а еще была слишком падка на вызовы. Конкуренция не давала ей покоя. Один балл больше, чем у нее. Один свиток длиннее, чем её собственный. Одно эссе с высшим баллом, не подписанное её именем. Конец света! Гермионе срывало крышу. Она злилась, ломала перья, отказывалась выходить из библиотеки, огрызалась на младшекурсников и заставляла Гарри с Роном прятаться от неё в мужских раздевалках.       Она попалась на удочку Нотта, заранее зная, что паршивец нафантазирует абсолютную пошлость, но обставит все такими красивыми оборотами и глубокими сравнениями, что её работа будет похожа на отрывок из бульварного романа.       Ничего, может быть, Гермиона не возьмет красноречием, но уж точно поглотит сюжетом. Съест, оставив от Нотта лишь косточки.       Ей потребовались вся ночь, несколько смятых и закинутых в дальний угол палаты листков, один стержень с чернилами автоматической ручки, некогда принадлежащей отцу, и воображение.       Гермиона запрыгнула в постель прямо перед началом утреннего обхода, когда солнечные лучи едва пробивались сквозь шторы. Последняя мысль перед погружением в долгожданную негу сна была так удивительна, что её осознание привело Грейнджер в замешательство.       «Почему Нотту потребовалась зажигалка, если он мог использовать палочку?»