призраки прошлого

- В Токио до конца дня ожидаются ливневые дожди и шквалистый ветер. Постарайтесь не покидать дом без надобности и будьте аккуратнее на дорогах. Тодороки щёлкает кнопкой пульта и монотонный голос диктора из телевизионной коробки затихает. Кацуки, свернувшийся в неудобной позе на диване, хмурит брови и что-то недовольно бормочет. У него волосы в беспорядке и сбившаяся на животе футболка. Шото как можно тише подходит ближе и садится на ковёр рядом с диваном, руки кладёт на мягкую обивку и взглядом оглаживает острые черты чужого лица. - Наш мальчик всегда не любил дождь. Мицуки тяжёлым взглядом провожает дождевые капли, скользящие по стеклу. Все в этой палате не спали уже двое суток. Изуку уставший и израненный, подлатанный еле-еле, всё ещё сидит в кресле неподалеку от больничной койки и не сводит глаз с чужой перевязанной, еле вздымающейся груди. Шото ненавистно смотрит на все трубки и провода, на белое, почти безжизненное лицо Кацуки. Так непривычно. Липкий страх ползёт по лопаткам и шепчет на ухо о том, что Бакуго не сможет, не выкарабкается. Никто бы не смог выжить после такого. Ранение слишком серьёзное. Шото затыкает свои глупые эмоции и детские страхи. Но сжимает чужую перевязанную руку лишь сильнее, прижимается к ней лбом. Мицуки на это лишь задушено всхлипывает и отворачивается обратно к окну. Мидория закрывает глаза. - Не бросай меня, идиота кусок. Даже не думай об этом. - Шото...? У Бакуго глаза осоловевшие и лёгкое недоумение на дне кружится тревожной птицей. - Всё в порядке, можешь ещё поспать. Есть время до ужина. Кацуки мычит и не споря закрывает глаза, проваливаясь в полудрёму. После того случая прошло больше 10 лет. Но у Кацуки привычка – прятаться от фантомной боли и преследующего в дождливые дни страха во снах. У них вот уже 8 лет – общая квартира, одна спальня и две кошки. У них – молчаливое согласование никогда не говорить о том дне. У них – обращение по именам, и отсутствие ссор, потому что жизнь – та ещё сука – на личном опыте научила: времени может быть катастрофически мало. Кацуки был в коме два месяца. Это была худшая осень. Шото сидел в холле больницы всё то время, пока Бакуго оперировали. Самой громкой мыслью было – я так и не успел признаться ему. Самой тихой – если он умрёт, я, наверное, умру тоже. Кацуки приходит в себя ночью спустя 64 дня после операции. Хрипит и дёргает раненной рукой. Глазами испуганными бегает по палате и дышит загнанно. Шото тут же просыпается, хватает паникующего Бакуго за плечи и прижимает к койке, успокаивая, бормоча какую-то чушь. - Двумордый? - Да, Бакуго. Ты в больнице, не дёргайся, всё в порядке. - Правый глаз. Я им почти ничего не вижу. Шото дёргается и чертыхается. Врачи предупреждали о последствиях, но все до последнего надеялись, что кроме израненной и почти сшитой заново руки проблем не будет. - Да, это… последствия. - Блять. Кацуки пальцами здоровой руки всё ещё цепляется за больничный халат Тодороки. Это иррационально греет сердце. Из мыслей выводит вспышка молнии за окном, и последующий за ней громовой раскат. Кацуки вскакивает и щурится на окно, сжимая руки в кулаки. Шото думает, что это несправедливо. Несправедливо, что подростку пришлось пережить что-то настолько травмирующее в столь юном возрасте. Несправедливо, что призраки прошлого стабильно проявляются в дождливые дни, а ночные кошмары и боли дышат в затылок. Тодороки мягко касается шрамов на чужой руке. - Пойдём. На кухне мерно тикают часы и стоит приятный полумрак. Кацуки следует за ним неловкой тенью, ещё не до конца проснувшийся и встопорщенный, шаркающий ногами и чертыхающийся, споткнувшись о развалившуюся на полу кошку. Шото думает, что ещё несколько лет назад, Бакуго бы никому не позволил увидеть его таким – не слабым, но потерянным и уставшим. А сейчас он прислоняется лбом аккуратно к лопатке, руки спрятав в карманы. Словно подзаряжается. Шото заваривает им чай и аккуратно поворачивается к Кацуки лицом с двумя кружками в руках. - Опять это твоё травяное дерьмо. Шото фыркает и мажет губами по виску, ловя удивлённый выдох кожей шеи. - Ты любишь его. Кацуки поводит плечами. Смотрит в разномастные глаза и молчит. Шото по привычке склоняет голову немного в бок и приподнимает брови. Бакуго встаёт на мыски и целует в уголок губ. Самая нежная вещь, существующая в жизни Тодороки. - Спасибо. Шёпотом. Сокровенной тайной в самое сердце под надёжный замок. У него брови опять домиком и морщинка на лбу, на что Шото лишь улыбается и, ставя кружки на стол, ерошит отросшие волосы на затылке. Кацуки трясёт головой, смахивая прикосновение и отпивает горячий напиток. Не морщится даже, как раньше, но выделывается до сих пор. - И меня ты тоже любишь. - Ага. Кацуки всегда не любил дождь.