Часы

      Я смотрю на часы. Стрелки двигаются дёргано, резко. Тик-так, тик-так.       Сколько я уже на них смотрю? Сложно сказать, я совсем не обращала внимания на то, в каком положении стрелки были изначально. Я просто смотрю, и все. По внутренним ощущениям, прошло уже не меньше часа, хотя, я уверена, — не более пяти минут. Странно. Напрягает.       И тишина тоже напрягает.       Все же отвожу взгляд от часов. Зачем сверлить их взглядом, если это мне ничего, собственно, не даст? Я же не смогу обратить время вспять или остановить его. Оно бежит себе и бежит. Получается, время свободнее меня? Нужно будет над этим подумать.       В кресле напротив сидит взрослая женщина. Хотя это только для меня она взрослая. Сколько ей лет? Сорок? Пятьдесят? Обычно люди говорят, что это самый расцвет сил. А я считаю иначе. А как ещё, собственно, считать, если ты не собираешься доживать даже до тридцати? Да даже если я до двадцати дотяну — будет неплохо. Повод гордиться собой.       Женщина перебирает в руках какие-то бумаги. Взгляд ее серьезный, и я точно знаю: она недовольна. Это нормально, я всегда всех разочаровываю.       Правда, мам?       Мама не слышит моих мыслей. Она сидит рядом, сложив руки в замок. Наверное, любой другой родитель бы переживал, волновался, а она просто строго смотрит на врача. Я знаю, о чем она думает: «Она снова меня позорит».       Прости, мам.       — Мне жаль это сообщать, но у вашего ребенка выражено рекуррентное депрессивное расстройство, требующее незамедлительного лечения. Состоять оно будет из психотерапии и фармакотерапии, и…       Женщина все говорит и говорит. Я, конечно, все понимаю. Я уже давно начала изучать психологию, чтобы понять, что со мной не так. И зачем я вообще здесь сижу?       Мать же иногда кивает. И зачем ты киваешь? Тебе же все равно ничего не понять. Ты только делаешь вид хорошего родителя. А вот мы выйдем из кабинета, приедем домой, и все будет, как и всегда. Мерзко.       Меня вообще не должно здесь быть. Странная мысль. Что я имею в виду под «здесь»? Хотелось бы сказать, что в этом кабинете, но я же знаю, что это будет ложь. Я не хочу в целом быть в этом мире. Не хочу быть.       Время тянется, словно патока, и я уже начинаю тонуть в собственных мыслях. Какой смысл пытаться концентрировать свое внимание? Вот и я считаю, что никакого.       Закрываю глаза. Меня встречает темнота, сквозь которую пытается пробраться свет от люминесцентных ламп. Как жаль, что этот свет не может проникнуть дальше век. Внутри-то ведь такая же темнота. Нет, даже хуже. Она липкая и склизкая, словно болотная тина.       Иногда мне кажется, будто она отступает и мне становится «нормально». Даже не так, мне становится «хорошо». Потому что «нормально» для меня — это то, как я чувствую себя сейчас. Для меня это уже давно стало нормой. Я знаю, что для других людей всё иначе, но вот так уж устроен мой мозг.       Голоса вокруг стихают. Как удобно иногда погружаться в себя — не приходится присутствовать в реальности. Почти как смерть, но только допустимая для окружающих. Хотя сон для этого мне все равно нравится больше.       Мне кажется, что я вот-вот усну, когда меня дёргают за рукав кофты. Непроизвольно втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы: грубая ткань неприятно давит на свежие порезы.       Открываю глаза. Мать стоит надо мной. Она ничего не говорит, но и одного её взгляда хватает, чтобы понять: мы уходим.       Встаю, кидаю стандартное: «Спасибо, до свидания» врачу и выхожу из кабинета.       Мы молчим всю дорогу. Я вижу, как крепко мама держит руль ее любимой Мицубиси Каризма. Сколько ты там за нее отдала? Сто двадцать тысяч? Наверное, мои таблетки будут стоить не меньше.       По дороге заезжаем в аптеку. Я остаюсь в машине — не хочу выходить. Не хочу видеть людей и их косые взгляды. Они ведь наверняка будут всякое думать обо мне. Я ведь странная, верно?       Мама возвращается быстро. В ее руках небольшой полиэтиленовый пакетик с упаковками таблеток. Напрягаю зрение, только чтобы разглядеть цифры на чеке: шесть тысяч четыреста тридцать восемь рублей. Если добавить к этому стоимость приема психиатра, то выходит чуть-чуть меньше десяти тысяч. Снова на меня тратятся.       Всем было бы проще, если бы меня не было.       Дома встречает бабушка. Наверное, единственный человек, не считая друзей, кто действительно за меня переживает. Вот только все равно никто ничего не говорит.       Мать проходит на кухню, достает рецепт и после ещё двадцать минут настойчиво вбивает мне в голову, как именно я должна пить таблетки. Будто я читать не умею.       Оставшийся вечер мы не разговариваем. Я ухожу в свою комнату, ложусь на кровать и просто сверлю взглядом потолок. Сил нет ни на что. Даже написать в беседу подругам о том, как все прошло — и то не могу.       Радует лишь одно: учеба начинается через месяц. Так что я могу позволить себе просто пролежать в своих мыслях до глубокой ночи, а после вырубиться на шестнадцать часов. Я знаю, что проснусь уставшей. Я знаю, что горячие слезы, стекающие по щекам, вновь промочат подушку. Я не могу это сдерживать.       Время летит быстро, не так ли? Если только за ним не следить. А я не слежу. Разве что исключением является кабинет психиатра — там я отсчитываю каждую секунду до своего освобождения. Таблетки вроде бы действуют. По крайней мере, я уже не чувствую себя такой разбитой. Но этого мало.       Осенние листья гниющим ковром застилают землю, принося с собой терпкий запах, витающий в воздухе.       Я не люблю осень. Нет, безусловно, это прекрасное время года: очень красиво, больше нет удушающей жары, из-за которой я подолгу не могу уснуть, а ночью можно слушать успокаивающие трели дождя и раскаты грома. Но некоторые факторы портят этот прекрасный сезон.       Из основных их три: у меня день рождения, а значит, я провела очередной год в этом беспросветном аду, хотя давно могла уже все закончить; начинается учеба, которая приносит с собой только стресс, недосып и разочарование в самой себе; и скорое ухудшение моего состояния.       Так всегда происходит: к середине осени мне становится так плохо, что даже встать с кровати — уже подвиг. Благо, таблетки дают мне хоть какие-то силы.       Мама сказала не распространяться на учебе о моей болезни. Причину она не назвала, но я-то знаю, что ей стыдно. Стыдно, что у нее такой ребенок.       Она же сама словно стена. Она не плачет и не радуется, может только злиться, и то — только когда достигнет точки кипения. Она растила меня такой же, но, вот незадача, вышло все совершенно наоборот. У стальной леди растет плаксивая размазня. Главное семейное разочарование.       С подругами я переписываюсь мало: я вообще не хочу общаться. Любой социальный контакт вызывает приступ паники или усталости. Но девочки все понимают, поэтому и не давят. Даже наоборот: иногда они находят способ вытащить меня из дома и непременно повышают мне настроение. Я люблю их. Насколько такой человек, как я, вообще способен любить. Я иногда даже сомневаюсь, есть ли у меня хоть какие-то чувства, кроме всепоглощающих тоски и одиночества.       Я вообще туго могу вести себя в обществе. Нет, конечно, со временем привыкаешь вписываться в общий строй. Начинаешь улыбаться и смеяться, когда этого ждут, или делать вид, будто злишься. Так сказать, мимикрирую под обычного здорового человека.       Благо, учусь я этому с детства.       Сразу вспоминается случай: у нас в доме когда-то в соседнем подъезде сгорела квартира. Не помню уже, что там было, то ли с проводкой беда, то ли пьяный владелец уснул с горящей сигаретой в руках. Но суть в том, что погибла вся семья. Мать, отец и их дочка. Не могу сказать, она была старше или младше меня. Я в целом мало что помню из детства. Так вот.       Прощались с ними всем двором. Там было парковочное место в самом углу — в тот день его освободили. Гробы поставили на табуретки, вокруг толпились люди. Я и сейчас-то невысокая, а тогда вообще была метр в прыжке. Так что пришлось пробиваться всеми возможными способами. Не знаю вообще, зачем я туда полезла, но чего ещё ожидать от любопытного маленького ребенка?       В гробах были обгоревшие трупы. Они были практически все черные, а с моего места было сложно различить черты лица. В тот момент я обернулась на людей: все стояли молча, не шевелясь. И, клянусь, почти все плакали. И почему они плакали? Вы же даже не были с ними близко знакомы! Странные.       Но в тот момент странной считала себя я. Я помню, как выдавливала из себя слезы, только бы походить на остальных. Было сложно, но я справилась. Тётенька соседка отводила меня домой, причитая, что не следовало ребенку быть на таком мероприятии. А я все давила и давила слезы.       Наверное, это был первый случай, когда мне пришлось показывать эмоции, которых я не испытывала.       Но вернёмся к нашей сегодняшней ситуации.       Прошло уже несколько месяцев, как мне поставили диагноз, а значимых улучшений до сих пор не последовало. Я вижу, как с каждым днём мать все сильнее и сильнее хмурится. Мы почти не разговариваем, но оно и к лучшему. Таблетки мне покупают стабильно, и на том спасибо.       В учебе все тоже не очень хорошо. Хоть силы вставать с кровати и есть, но вот запоминать информацию — нет. Я даже конспекты не пишу. Благо, по какой-то причине я нравлюсь преподавателям, и мне немного завышают оценки.        С одногруппниками я почти не общаюсь. Они и сами не проявляют ко мне интереса. Их вечные крики и глупые шутки раздражают и выматывают, но не более. Для них я просто странная замкнутая одиночка.       Скандалы всегда случаются внезапно.       Я возвращаюсь в очередной раз от психиатра. Два оборота замка, дёрнуть дверь, чтобы убедиться, что она закрыта, скинуть обувь и оставить на столе очередной рецепт от врача — стандартная рутина.       Мать сидит на кухне, и в этот раз что-то не так. Она выглядит, как обычно: тот же непроницаемый взгляд, те же руки, сложенные в замок. Но я уже на каком-то особом уровне чувствую, что что-то не так. Тому, кто не жил с подобными людьми, будет сложно это понять, но, поверьте, организм в таких условиях учится даже по незаметным деталям распознавать опасность. Практически чувствовать удушающую ауру агрессии.       — Опять? Тебе не надоело ещё?! — Мама поднимается со стула, который болезненно скрипит от резкого движения.— Сколько можно, я не понимаю?! Депрессия у нее, вы посмотрите! Да ты знаешь, сколько я денег трачу на твои вот эти вот хотелки?! Так сложно отнестись к матери по-человечески?!       Я останавливаюсь на полпути к комнате. Бежать нельзя — только хуже будет.       — Мам, я не могу ничего с этим сделать. Врач…       — Врач! — перебивает меня женщина, посмеиваясь. — Да при чем здесь врач?! Это ведь ты больная! Ты ненормальная! Ты всю жизнь делаешь всё мне на зло! На учебе у тебя всё ужасно, дома ты нихуя не делаешь, друзей и хобби у тебя нет — охуенно ты устроилась, дорогая моя! Вокруг тебя только все и бегают на цыпочках! Прав у тебя дохуя, а обязанности будут, а? Обязанности?! Или ты думаешь, что всю жизнь на мамкиной шее просидишь?! Ну и хули ты тут ревешь?!       Только сейчас понимаю, что по щекам катятся слезы. Ничего не могу с собой поделать — слишком страшно, когда на тебя кричат. Особенно, если это делает человек, который должен тебя защищать.       — Чего ты с мамки-то деньги трясешь?! Напиши хоть раз папочке любимому! Ах да, папочке ты нахуй не нужна, папочке нужна только бутылка водки и его машина, он даже алиментов на тебя не платит! Все мать! А ты думаешь, меня миллионер ебет, или что? Или я деньги на деревьях выращиваю?! Хоть бы раз помогла!       Я срываюсь. Быстро разворачиваюсь и ухожу в комнату, захлопывая за собой дверь. Из-за деревянной преграды слышатся тяжёлые шаги, и у меня есть всего с десяток секунд, чтобы подпереть вход тяжёлым комодом. Только бы не вошла…       — Вот как тебе мать нужна, да?! Только деньги с меня трясешь! Да лучше бы у меня вообще не было ребенка, чем такая обуза!       Слезы непрекращающимся градом капают на колени и пол. Я тру глаза руками, но это совершенно не помогает. Лишь только сильнее жжет.       Да, мам. Лучше бы меня не было. Я тоже так считаю.       И, обещаю, скоро я исполню твою просьбу.