Ноты

Глаза у Манвэ были синие-синие и удивленные. — Что это? — Ноты, — ответил Мелькор, разворачивая лист бумаги. — Ноты… — задумчиво протянул Владыка Ветра и окинул взглядом странные кружочки с хвостиками, что неровными рядами толпились на выведенных тонким карандашом линиях, словно птицы на ветках. — А зачем? Мелькор возвёл бы очи горе, но здесь, на Таникветиль, над головой не было ничего, кроме голубого купола небес. Конечно же, без следа облаков и — тем более! — туч. Взгляд кинуть некуда… — Я придумал, как записывать музыку, — объяснил он брату. — Каждый знак означает звук. Вот смотри, — он ткнул в пучок из длинных ровных линий. — Это нотный стан, в него вписаны ноты. От того, где стоит нота, зависит, с какой высотой её надо петь, как долго, и в каком порядке они идут друг за другом. Скажи, гениально? — Интересно, — осторожно ответил Манвэ. Однажды пришедшее на ум сравнение с птицами запало в голову, уходить не собиралось, и оттого ноты казались ему грустными воробьями, которых прихоти ради посадили в клетку. Птичек было жалко. — Но зачем? У нас у каждого своя мелодия. — Своя, — согласился Мелькор. Иногда приходилось быть очень терпеливым, не всем же повезло родиться умными. — Но так мы можем записать партию каждого, свести воедино и выстроить в самой лучшей, самой красивой Музыке! — Можем, — согласился Манвэ. Ветер над его плечами развернул крылья и похолодел. — А скажи мне, брат…. Кто же будет записывать эту твою песню? Кто сведёт в мелодию? По которой мы все будем петь? Мелькор дернул губой. Ответ на этот вопрос явно предполагался один. И он точно не понравится Владыке Ветра. Ударил порыв ветра — прямо в глаза, и Мелькор остался на широком светлом балконе в одиночестве. Долго смотрел, как серебряное сияние Тельпериона сменяется золотым водопадом Лаурелин, а потом разорвал в клочья лист с нотами. Он уже давно покинул Обитель Валар, когда обрывки закружились ветром, всё быстрей и быстрей, а потом распались — стайкой смешных черно-белых воробьёв. — Чик! — Чик-чирик! Раз — и стайка взметнулась в голубое безоблачное небо. Над Таникветиль небо всегда было безоблачным.

***

Это было его место — тихо, красиво и на Тирион можно не смотреть. Низкорослый боярышник на камнях, мягкий мох и почти беззвучный ручей. Мало Йаванны, мало Ульмо и совсем немного Аулэ. Хорошо. Как назло — и, возможно, по приказу! — ветерок кинул в лицо прядь волос. Чтоб тебя, Манвэ! Мелькор запрятал прядь-предательницу в косу и придержал разложенные на камне бумаги, не дав им разлететься. Обойдёшься, братец! И все равно здесь было хорошо. А оттого вдвойне и втройне сильней разозлил треск ветки за спиной. Кто-то поднимался на его холм. — Прости… Эти юные эльдар точно не ожидали встретить здесь хоть кого-нибудь и глупо уставились на него. Один — голубоглазый и светловолосый, будто Лаурелин в косы вплел, а другой — с тёмной пышной волной на плечах и неприятно знакомыми серыми глазами. И оба — с арфами в руках. Вот же наглецы! — Нет, — отрезал Мелькор. — Не прощаю. И пусть думают, как вежливо выкручиваться. Не его забота. Он в няньки многочисленному потомству Финвэ не нанимался. Эльфы переглянулись и тот, который светлый, Артафиндэ-Финдарато, — вот что за жизнь, даже не сделаешь вид, что имена забыл, ведь Валар не забывают! — вежливо извинился: — Прости, Вала, мы не хотели беспокоить тебя в твоём одиночестве. Мы сейчас уйдём. Темноволосый Канафинвэ — ой, да в этом семействе все Финвэ! — кивнул, но вот взглядом… Взглядом сынок надменного Феанора прикипел к лежащим у ног айну бумагам. — Что это? — Ноты. Музыку записывать. — Музыку? А зачем? Ох зря, зря вы это спросили… Мятежный Вала недобро улыбнулся и рассказал. Кажется, такого они от своих благих Валар не ожидали. — Валар запретили тебе петь? — неверяще переспросил Финдарато. — Как можно запретить петь? — Песнь — это сила, — задумчиво ответил Канафинвэ, которого никто за язык не тянул. — Это… разумно. Но жестоко. Они опять переглянулись, и Финдарато шагнул вперёд: — Позволь нам взглянуть. Мелькор пожал плечами и подвинулся. Раз уж день всё равно испорчен, то хоть посмотрит, как принцы нолдор склоняются перед ним и ползают по камням, собирая бумаги. Всё равно ничего не поймут, эрувы дети! Смотрели и шептались они и впрямь долго, а когда подняли глаза… — Это звуки, — сын Феанора ткнул пальцем в ноты. — Всего двенадцать. Можно больше, но так, наверное, удобней. Остальные можно вывести подтонами. Вот отсюда и до этого знака — фраза… И он на удивление неплохо — для существа из плоти и крови, конечно! — пропел самое начало. — А вот здесь, — вмешался сын Арафинвэ, — второй голос. Или можно так… И он тронул струны арфы. Играл он, впрочем, посредственно. — Да, — вынужден был согласиться Мелькор. Надо же, догадливые эльфы, кто бы подумал! — Только ты ошибся в самом конце, добавил лишнее. — Почему лишнее? Так ведь лучше, гармоничней, — удивился Финдарато. А его друг истово закивал, соглашаясь. О, Вечное Ничто! — Потому что это мне решать, какой она должна быть! — Мелькор вырвал листочки из чужих рук. — Или ты, квендо, знаешь лучше Валы, какой должна быть Музыка?! Эльфы отпрянули. — Прости, — склонил голову Финдарато, но тут же твердо добавил: — Ты прав, это твоя музыка и твое право решать, какой она должна быть. Но если голос звучит, если струны звенят, мое право менять её. Музыка должна быть… — Свободной, — подхватил сероглазый, в отца, Канафинвэ. — Прости, Вала, нам лучше уйти. Это было хорошее место, тихое и красивое. Больше Вала Мелькор не приходил сюда.

***

— Что это, господин? В дрожащем от благоговения голосе плескался страх. Привычный, приятный и понятный. Все они, смертные, Вторые Дети, мешки плоти и себялюбия, пропитаны страхом. — Это ноты, — ответил Властелин Арды и подробно объяснил, что это такое. И что будет, если его разочаруют. Когда в следующий раз он явился в Храм, они уже готовы были петь. И пели неплохо — для людей, конечно. Они пели… ловко. Не соврали ни разу, дотянули, где было нужно. Точно по нотам. Но отчего-то Мелькор больше никогда не писал музыку для них. Потом он перестал писать её и для себя.