feel

осаму щурится, когда переводит взгляд со своих пальцев на небо, растущую луну и россыпь звезд в округе. они напоминают ему ровно такую же россыпь родинок на теле ринтаро. он сам по себе светлый, далеко не веснушчатый, да и родинок у него в самом деле мало, но если приглядеться, то его спина и бедра напоминают именно звёздное небо. куча маленьких, едва заметных пятнышек. когда-то осаму мог поцеловать все. сейчас же он сидит на подоконнике, в их с ацуму квартире, которую получили от бабушки по наследству, с настежь распахнутым окном. курит красный мальборо с двумя кнопками и грустно усмехается, вдруг вспоминая, как когда-то они дурачились в постели с сигаретами в руках и он чуть не спалил едва влажные, до ужаса растрепанные после секса волосы ринтаро. только вот… время идет. люди меняются, а затем и уходят, забирая все то, что когда-то принесли с собой. ринтаро же забрал у осаму чувства. все те, что вселил в него вместе со своими появлением, которым заставил вновь поверить в людей. и теперь осаму не верит никому, даже, порой, себе. — опять ты налабзался, — цуму вздыхает, когда случайно открывает дверь комнаты брата слишком резко и слышит лязг разбившейся, слава богу, пустой бутылки. — тебе показалось. я трезв, как стеклышко, — осаму прыскает, наконец избавляясь от большей части лишних воспоминаний, и делает затяжку. ладно. возможно, ацуму все же остался для него тем, кому можно доверять. несмотря на все эти подростковые препирания, которые продолжаются и по сей день, хотя им обоим двадцать два, ближе у них нет никого. по крайней мере, для ацуму всегда было так. для ацуму, который влюблен так сильно, что душу дьяволу был бы рад продать, лишь бы саму был счастлив. лишь бы всякие уебки прекратили влюблять его в себя так сильно, что потом им обоим дышать нечем. осаму от оборвавшихся отношений и невзаимной любви. ацуму от той же невзаимной любви… и невозможности помочь никак больше, кроме своего тела. — ты… пришел, — осаму вдруг подает голос. говорит нерешительно, едва слышно и вздыхает. — еще бы я не пришел, я тут тоже живу так-то, — ацуму бурчит недовольно, отпихивает осколки от бутылки коньяка в сторону и замечает, что рядом с братом стоит еще две: одна полностью пустая, другая наполовину. — еблан. он вздыхает и вряд ли проходит больше секунды, как он вдруг вздрагивает. осаму смеется, пьяно и хрипло, до мурашек вдоль позвоночника и спертого дыхания где-то в ребрах. ацуму себя ненавидит. и брата тоже. особенно, когда подходит ближе, заимствует бутылку на несколько глотков и впивается в его губы так, что до боли, до стука зубов. кажется, они даже забывают про дыхание, про абсолютно весь внешний мир и то, что кто-то с улицы кричит им «пидоры ебаные» в одиннадцать ночи, только им похуй. они соревнуются, перехватывают инициативу друг у друга каждый раз вновь, чувствуют привкус крови из покусанных губ и все это ровно до тех пор, пока ацуму наконец не отстраняется, наконец чувствуя привкус слез. — прости… — осаму вздыхает, даже не знает за что извиняется: то ли за свое состояние, то ли за слезы, прервавшие поцелуй, то ли за то, что чувствует, а может и за то, что на чужие чувства ответить не способен. ацуму лишь лижет губы, поджимает их и думает, что это замкнутый круг, из которого ему никогда не выбраться. ну и пусть. он будет счастлив, если саму будет рядом хотя бы так. — я скучал. — я тут и никуда не уйду. пойдем спать