Волшебник

      Призраки. Они везде. Они кружат по комнате и пялятся своими пустыми глазницами, и кричат-кричат-кричат. От их стенаний уже болит голова, Лорд зажимает уши, но ничего не помогает. Эти голоса — они в голове, раздваиваются и отражаются эхом, они говорят, как он ужасен. Они никогда и ни за что не успокоятся, они могут лишь затихнуть на время, когда рядом находится кто-то сильнее их. Но сейчас в комнате нет никого, кроме маленького, сжавшегося в комок, Лорда, извивающегося Лорда, слабого Лорда.       Вслепую он кидает руку к чужой тумбочке, но вместо стакана утреннего кофе нащупывает таблетки. Времени думать нет, голоса кричат все громче. Лорд дрожит, вытаскивает пару таблеток из банки и кидает в рот. Ничего не происходит, и он вновь шевелит стройными пальцами, а затем еще и ещё.       Голоса не замолкают, но начинают расплываться и затмеваются водяной завесой. А затем в один миг все затихает, и Лорд думает, что таблетки помогли, — но уже не чувствует шершавых рук, трясущих его, и не слышит отчаянного голоса, срывающегося на крик.

* * *

      Р Первый размеренным шагом идет по коридору в направлении своей комнаты, с интересом разглядывая стены и разгадывая скрытые в них загадки, когда слышит вой. Он бы наверняка не обратил внимания, кричи Шакал как обычно, но он воет — отчаянно и с такой тоской, будто кто-то умер.       Ральф не имеет ни малейшего желания идти в Четвертую, но, не поведи его туда совесть — это его воспитательская обязанность. Он срывается на бег; с подростком он сталкивается уже в дверях спальни. Тот смотрит своими влажными совиными глазенками, наполненными искренним ужасом, и, кажется, не контролирует свои действия.       Когда он видит Ральфа — на его лице мелькает проблеск странной надежды.       — Лорда нужно срочно в Могильник, Р Первый! — он хватает воспитателя за рукав чёрной рубашки и дергает, подаваясь назад.       — Что... — Ральф в ту же минуту замечает мертвенно-бледное тело эльфа на кровати и с мгновенно кидается к нему. Хватая его на руки, он коротко говорит ждать его. И убегает.       Когда парень оказывается в руках медсестер, он отрывисто вздыхает и поворачивается к дверям — конечно, упрямый Шакал не стал его слушаться.       — Что произошло?! — рычит, словно зверь, пугая и без того дрожащего парня.       — Я...       — Это была попытка самоубийства? Какого черта? — Р Первый давит пальцами на веки, устало массируя их.       — Ох, — Шакал задумывается, а затем встряхивается. — Конечно, нет. Наш Лорд никогда бы не сделал такого, — Ральф красноречиво смотрит на него, затыкая.       — У меня есть данные на каждого из вас, и, поверь, попытки самоубийства в прошлом там указываются, — шипит он.       — Он изменился, что за чушь! Наш Лорди — прекрасный цветок.       — Тогда как ты объяснишь то, что человек накидался таблетками в одиночестве?! — Ральф срывается на крик. Шакал вжимается в кресло. Его глаза то и дело бегают к двери в палату Лорда. Конечно, хочет навестить. Узнать, что с ним, будет ли жить. Но, пока Ральф не поймёт, что случилось, не пустит его.       — Это должны были быть витаминки, — аккуратно бормочет Шакал, тщательно подбирая слова. Ему не нужно, чтобы Ральф верил в это — понимает тот — ему нужно, чтобы он убедился, что ему ничего не будет, чтобы не стал разбираться во всей этой ерунде.       — И он не почувствовал, что это не они, приняв целую банку?       — Он спал, так что мало соображал.       Р Первый мысленно взвывает. Почему его отговаривают от того, чтобы отправить Лорда туда, где его вылечат? Разве они не беспокоятся за друга? Что, если однажды он все же покончит с собой?       — Ну, я все рассказал, могу я проведать моего принца? — у Шакала едва заметно загораются глаза, а голос твердеет на этих словах.       — Можешь. Но я спрошу у самого Лорда. Не смей с ним говорить об этом — больно сделаешь, — ...и передашь, какую чушь втер мне, чтобы он поддержал заговор.       — Конечно, Р Первый! — радостно отвечает Шакал и влетает в палату, хлопая дверью.

* * *

      Дни тянутся мучительно медленно для всего Дома. Они ползут, словно луна по небу, но утро все не наступает. Лорд не просыпается всего вторые сутки, но все успевают накрутить себя настолько, что от нервов крутит живот и тошнит; воспитатели тихо сидят в кабинетах.       Ральф давно привык к тому, что сочувствие другим вредит самому себе, поэтому не беспокоится слишком сильно. Напрягает его только Шакал, который за два дня ни разу не отошел от эльфа ни на шаг, а, стоило кому намекнуть, чтобы он ушел, — встречался со звериным оскалом.       Все бы было даже романтично, но, если Лорду еду вводили в организм через капельницу — то Шакал не съел ни порции. Врачи пытались грозиться положить его в Могильник на соседнюю койку, но отстраненный взгляд того напугал и отвадил их всех.       — Быстро ешь, — Р Первый ставит рядом с Шакалом, лежащим на кровати Лорда верхней половиной тела, супницу с чем-то жидким и противным.       Тот молча смотрит на него из-под густых бровей, а затем снова закрывает глаза. Ральф тяжело вздыхает.       — Ты не дождёшься его, если умрешь от голода.       Кажется, слова возымели эффект — Табаки дергается. Но машет рукой, словно прогоняя назойливую муху:       — Мне не обязательно есть. Это лишь поддерживает мою физическую оболочку, но сейчас это никому не нужно.       Ральф, затаив дыхание, смотрит на парня.       — Вся группа переживает за тебя и Лорда. Слепой недавно меня отпускать не хотел из класса, пока я не сказал, что сейчас с вами обоими. Сфинкс сам не свой, курит, как паровоз.       — Мило, — безэмоционально фыркает Шакал.

* * *

      Просыпаться тяжело. Все тело онемело и затекло, болит каждая мышца. Голова раскалывается от яркого света, а предметы перед глазами расплываются. Еще не открыв глаза, Лорд понимает, что в комнате кто-то есть — по странному аромату, витающему в воздухе, по незаметному дыханию, и, в конце концов, по нервному постукиванию ногтей о дерево прикроватной тумбочки.       Он садится и замирает.       Табаки выглядит... Не как Табаки. Спутанные волосы с застрявшими заколками в них, темно-лиловые синяки под глазами, костлявое даже для него тело. Все амулеты, казалось, потускнели и потеряли свою волшебную силу. Лорд касается дрожащей от слабости рукой к впалой щеке Шакала и хочет отдернуть, как замечает взгляд совиных глаз, направленный на него. Табаки замирает и не шевелится, даже, кажется, не дышит. Может, он думает, что это сон.       — О боги, мамочка родная, Лорд! — Табаки бросается на шею Лорда, а того режет чувство, что лечить нужно не его — уж точно не его с этой противной красотой.       Шакал лежит на Лорде и что-то щебечет под ухо, а тот слушает и изредка кивает, думая о нем же.       И впервые за долгое время он чувствует спокойствие.

* * *

      Р Первый задумчиво смотрит на Шакала, сидящего на коленях Лорда, и нанизывающего бусины на толстую нить, попутно что-то рассказывающего. Он подозревал, что так и будет, эти двое не особо умели скрывать чувства. Однако с момента, как они поцеловались на его глазах в медпункте многое изменилось. Видимо, они рассказали всем новость сразу по прибытии, потому что следующие несколько дней Ральф наблюдал пьяных детей и Стервятника, впервые за все пребывание воспитателя в Доме, сменившего костюм на белый. Сфинкс поступил, как хорошая мать, которая готова принять любой выбор ребёнка. Слепой пропал на несколько дней, а вернулся весь в болотной тине и пахнущий лесом.       И Лорд меняется.       В его движениях пропадает нервозность, а взгляд смягчается. Он больше почти не прикасается к сигаретам. Ральф наблюдает за ним издалека и не понимает, что случилось.       Но он рад. Рад тому, что хоть кто-то в этом Доме способен вылечить Лорда без медикаментов. И он отдает Табаки должное — он волшебник.