крыльцо и черный зонт.

отражая последние приступы воли, снова и снова ловлю новые импульсы воли снова здесь, снова в моей голове снова плохо сплю, не вижу сны, снова не ем снова привет, ты в отраженьях луж в обрывках газет, в каждой выкуренной пачке сигарет ты не со мной и не здесь, снова везде.

Еще утром я понял, что черные тучи, парящие над небом достаточно грозно и пугающе, ничего хорошего сулить не будут. И вот, от накатившей нервозности я пялюсь в окно, наблюдая за тем, насколько тошно оно заливается до жути нещадным ливнем. Этого жалкого зонтика вообще хватит, чтоб меня посреди улицы не снесло? — Чифую! Чи-фу-ю! — разносится «тихим» шепотом на всю аудиторию где-то с задних парт. Долго думать не надо — Такемичи. Придурок, который нарушает занудную от головной боли тишину. Даже препод от такой наглости запинается, а мне отчего-то становится стыдно, хотя позорюсь даже не я. Точнее, позорят здесь меня. Ведь до промежуточных экзаменов всего ничего, мы вот, вообще-то, на дополнительных занятиях находимся, а наш любимый Такемучи продолжает в облаках витать. Ну или никак иначе не объяснить причину того, что от него даже за несколько парт веет «светлым приступом любви», которым он хочет заразить меня. Лишь бы тупостью не заразил. В телефон все же поглядываю — там оповещение о том, что этим днем я разделяю дорогу домой лишь со своим зонтом, ну и какие-то, если честно, не очень интересные отмазки в виде посиделок с обожаемой дамой. За последний час вопросом «что он здесь забыл?» я задаюсь раз в третий, не меньше. И вновь мой взор устремляется на погоду за окном, иначе мне кажется, что я здесь усну. Рука не выводит пометки, уши игнорируют какофонию, состоящую из шуршания мелом по доске и монотонного голоса. Безобразно и даже как-то тоскливо. На крыльце шараги виден какой-то темный силуэт, который стоит на месте, не двигается — все сразу понятно и вывод напрашивается сам. Просто Такемичи не единственный идиот, который в прогноз погоды не смотрит, игнорируя полное существование человеческого изобретения «зонт». Ну, ему хотя бы есть к кому притулиться — мы с Хинатой по очереди тягаем беспомощного щенка, справляемся. Их взаимоотношения в принципе выглядят комично: иногда я просыпаюсь посреди ночи из-за того, что эта жертва Купидона может мне позвонить, изводя своими размышлениями на тему "Представляешь, мы сегодня с ней говорили целых десять минут!", ну а в полусне отвечаю "Да на точно твоя! Только отвали от меня, Такемучи.". А у этого "силуэта", наверное, никого и нет. Бывает. С этим «бывает» я и вырубаюсь, спрятав лицо в ладони. Снится ровным счетом ничего, параллельно искривляя слова преподавателя в несуразицу, в кашу. С этим я чувствую странного рода облегчение, будто бы отдых наваливается на меня ванильной волной и сладким сном, из которого, мать твою, меня вырывает легкий удар по голове чем-то твердым. — Хочешь тут остаться? — в глазах Ханагаки озорной огонек и улыбка. Я понимаю, что мне не хватит терпения, чтоб не прибить этот светящийся счастьем комок тем же учебником. — Тебя нормально будить не учили? Или в детстве для профилактики учебником под зад заряжали, чтоб наверняка последние мозги выбить? Могу в следующий раз повторить эту процедуру! — Да ты достал просто так заводиться, — ржет он, прекрасно зная, что меня вывести из себя можно на раз-два. Ханагаки продолжает смеяться, пока мы выходим с аудитории, а я чувствую себя так, будто не спал уже год. На половине пути Такемичи меня бросает — встречает Хину, которая как всегда вежливо интересуется стандартным "как дела?", а после мы прощаемся. У меня остается послевкусие какого-то одиночества и в то же время радости. То ли за друзей, то ли за то, что мне не нужно тратить время и нервы на кого-то еще. Как никак, я был человеком без отношений, а понятие "любовь" заканчивается на манге, где всегда все хорошо и все счастливы. Потому что я ненавижу плохие концовки. Плохого и в жизни хватает. Выходить на улицу не хотелось вовсе - с вестибюля было прекрасно слышно, как дождь тарабанит по асфальту и ушам. Почему-то в такие моменты все больше хочется завести машину и стать успешным человеком, а не жалким студентом, который принимает тяжелую ношу в виде дороги домой в пятнадцать минут. Под таким дождем дорогу не перебежишь - вся усыпана в транспорте, а значит, идти придется еще дольше. Небо заебало делать вид, что оно Рэмбо, иначе никак не объяснить эту погоду. Стоит мне выйти на крыльцо, я встречаюсь взглядом со знакомым лицом. Казутора Ханемия, что ли. — Ты тут че, с начала ливня стоишь? — сразу бросаю вопрос, будто мы с ним друзья. На самом деле — нет, мы не здороваемся и даже не переглядываемся. Сидим в разных концах аудитории, а я без задних мыслей глотаю слухи об этом странном парне, что успел в свою двадцатку пересидеть школьную жизнь в колонии, стать наркоманом, насильником, ну и еще тем, тем, тем... Всяким разным, но едино плохим. Ебнутым на голову неудачником, короче. Еще хуже, чем сам Такемичи. Мне как-то плевать на слухи, как и на самого этого Казутору в принципе. Странный пацан — вечно побитый, тихий, с длиннющими крашеными волосами, а взгляд такой, будто каждый встречный для него — враг. И на меня сейчас смотрит также — челюсти сжал, глазища свои огромные выпучил, пока сам дрожит от холодного дождя, ведь на нем лишь какая-то толстовка, пока на улице холодный октябрь и люди начинают одевать уже куртки. Человек-проблема прямо-таки. На кота похож — неласкового такого, брошенного, который еще руку тебе расцарапает, пока ты ему пожрать подложишь. Зрачки у него пульсируют так, будто он не понимает, чего ему ждать остается — кулака в ебало или просьбы сигарету подкинуть. Но я в такую погоду не курю, а еще людей просто так не херачу. В последнее время точно. — А че? — и улыбается придурковато, натягивая на лицо свое побитое капюшон. Аж интересно становится, где он понабрал столько красоты в виде огромных гематом на половину лица. Продолжать разговор как-то не хочется, атмосфера и без того неуютная, неловкая. Но мне становится совестно, когда я достаю зонт и вижу эту брошенную физиономию краем глаза. Переждать планирует, что ли? Не считал я себя матерью Терезой никогда, но вот так вот оставить ситуацию не могу. Такемичи, который и был тем самым разносчиком для меня всяких слухов, будет, наверное, в шоке. Ну что поделать, когда я им не верю и уверен в том, что меня не сожрут ненароком за каким-нибудь углом. — Да ниче, пошли. До ночи так простоишь, пока дождешься. Проведу тебя до ближайшей остановки, дальше уже сам, — и жду, когда он подойдет. Копошится, медлит — сразу видно, что не привык к подобному. И все же подходит. — Не сожру я тебя, успокойся. — Да ты и не сможешь. Понятия не имею, как на это реагировать — то ли шутка не удачная, то ли кусает кормящую руку. Отвечаю лишь недовольным фырканьем, придерживая при себе угрозы "я оставлю тебя посреди моросящей улицы одного". — Неси, ты выше, — отдаю ему зонт, зная наперед эти мучения, если нести его буду я. Казутора берет, устраивается слева от меня, а я замечаю запах сигарет, причем настолько сильный, будто единственным занятием за полтора часа той лекции было безостановочное истребление табачных трубок. При этом знакомых. Одной марки курим, что ли? И что-то мне подсказывает, что я прав, когда пацан начинает глухо кашлять. Мы не достаточно близки, чтоб я читал ему лекции, так что иду молча, лишь покусывая язык зубами. И вовсе не мое дело будет, если он так и подохнет на крыльце нашей шараги. Он ведь как кот — у него еще дохуя жизней впереди, поймет что к чему. — Я не траву курю, — как-то на выдохе выдает он, а я даже останавливаюсь, пытаясь понять, почему он вообще это сморозил. Потом доходит — он же звезда у нас, что только про него не говорили. Казутора останавливается тоже, оборачивается, а я замечаю у него татуировку тигра на шее. Точно, он же сам по себе тигр. Тора. Интересный какой. — Ну я в курсе, что тигры — не кролики, — усмехаюсь, продолжаю идти, при этом как-то расслабляясь, что ли. Может он правда не настолько хреновый, каким его все описывают. Но судить мне нечего — пройдемся до остановки, а потом снова умолкнем до конца обучения, все также не разговаривая и не переглядываясь. — Забей на этих мудаков, я слухам не верю. — Спасибо. И дальше идем, молчим. Погода не успокаивается, я забываюсь в своих мыслях и не замечаю, как мы проходим уже очередную остановку — Казутора все также молчит, как-то громко посапывая при каждом выдохе, и этим все больше напоминает мне кота, что недовольно пыхтит от мокрой шерсти. — Тебе в ту же сторону, что ли? — для приличия спрашиваю я. — Можешь считать так, — ответ снова такой, что выводит меня. И что за мода пошла на загадочность? Не нравится мне такое. Хотя какая там загадочном — он просто недружелюбный, наверное. Или заебанный. Непонятно вообще, что у такого человека в голове происходит — посмотришь на него вот так, прямо, а в глаза только пучеглазые окуляры бросаются, за зрачками которых даже радужки песочной почти не видно. Казутора мой взгляд замечает, но лишь бровью ведет недовольно. Ну конечно, он ведь у нас не цирковой тигр — за потраченные часы представления не деньгами платят, а конечностями. Зонт покрепче ухватывает и останавливается, смотря вперед. Я нихера не понимаю, поэтому останавливаюсь тоже. Мы стоим посреди переулка по пути к моему дому, и все вроде отлично, если не считать факта, что к нам уверенно приближается толпа из человек пяти. Ну точно к нам, тут не ошибиться. Выглядят враждебно, сплевывают, да окурки выбрасывают, ржут не пойми с чего, как кони. А меня уже адреналин переполняет — уж слишком хорошо я понимаю, когда мудоебы всякие драться собираются. И как я вообще в такое вляпался? Или Такемичи меня успел заразить не только тупостью(мне так легче оправдать эту ситуацию), но и везением на всяких фальшивых гопарей, которые под своим влиянием держат максимум улицу? — Это еще че за распиздяи? Твои кореша? — спрашиваю я, смотря на то, как мой новый знакомый судорожно выдыхает и сует мне в руки зонт. — Иди домой, Чифую. Спасибо, что провел, — закатывая рукава, этот своевольный и самоуверенный пацан не понимает, что с кем угодно, но точно не со мной так отрезать слова надо. И он в одиночку их колбасить собрался, совсем крышу прострелило от погодного Рэмбо, пока на улице стоял? И ведь правда — те еще заговорить не успели, а он уже первому въебывает. Причем серьезно так, сильно. Зонт я откидываю в сторону, а потом на всех скоростях бегу к моему новому луковому горю, ведь Такемичи не шкаф — подвинется, также смачно ударяю рядом стоящего мужика, которому явно за тридцатку перевалило, и понимаю, что крышу тут снесло еще и у меня. Единственным оправданием может послужить то, что один против пяти хуже, чем двое против пяти. А еще я замечаю, что Казутора этот нифигово дерется, да и достается ему больше, чем мне — как никак, меня эти мужики вообще дай Бог впервые видят. Драка в принципе мерзотная была. Из-за дождя все скользит, легче самому наебнуться, чем под удар подставиться, так еще мне и в нос заехать успели, из-за чего в моих ушах происходила настоящая опера, а перед глазами — театр. Но одним таким ударом-то не взять, как-то стыдно так откидываться перед Казуторой, ведь на него в основном и целились. Уж спасибо за то, что без ножей и огнестрелки, так бы мы послужили удобрением для ближайших клумб. Потому что драки со взрослыми упырями — это не те детские пацанские разборки, это ебаные уличные драки без правил, и именно поэтому я захватываю одного мужика за шею, вбивая его лицом в свое колено, да так, что тот потом зуб сплевывает, когда меня оттягивают за шею, начиная душить. В глазах темнеет, адреналин берет свое и я сильно кусаю за руку, пяткой заряжая в пах. И потом снова получаю по лицу, сраный круговорот. Удивительно, как мы это вообще пережили без потери сознания. И вот, спустя минут двадцать, я стою промокший до трусов, с разукрашенной в красный из-за крови рожей, словно я клоун в цирке Ханемии, пытаюсь найти смывший к ебеням дождем зонт, а еще чихаю, понимая один факт. А если быть точным, совершенно не понимая, зачем я за этим Казуторой увязался. Но он не оставил меня, не убежал, когда на меня двое легли — оттянул, помог. Ну, еще бы. Я бы потом в кошмарах ему снился. — Идти можешь? — придерживая свой нос, из которого лило не хуже, чем с неба, представитель кошачьих смотрит на меня виновато. Будто я от него стаю дворовых псов отогнал, а он не знает, чем ему отплатить, кроме мурлыканья и возможности даться погладить. — Не знал, что ты настолько отбитый, что за мной полезешь. — Я приму это как "спасибо", — закатывая глаза к небу, я вспоминаю вырезки из диалогов во время драки. Кажется, эти мужики говорили о том, что пацанчик-то совсем с другого квартала, и что если он не вернет в ближайшее время деньги, то ему точно крест можно ставить. Ну и че он тут забыл, спрашивается? — Ты мне соврал про дом? — Не похуй ли? — Похуй. Молчим. На душе какое-то ахуенное облегчение, будто я весь стресс за год выбил, если не за половину жизни. И Казутора этот вовсе уже не неловкий. Привычный. Ливень все идет, а мы продолжаем стоять посреди улицы, как петухи промокшие. По-хорошему его к себе забрать, ведь с такой погодой домой ему явно не дойти. А мы уже и попиздились вместе, и под зонтиком одним гуляли — дружба короче, чуть ли не кореша, так что я смеюсь, хлопая его по плечу, а после киваю в сторону своего дома. Плечи у него уже расслабленные. — Тебе там голову до сотрясения не отбили? Над чем ржешь? — а сам улыбается своей придурковатой улыбкой, пока у него кровь по всему подбородку размазывается. — Так ты с мокрыми волосами как девка из "Звонка" выглядишь, только та не красилась, — я свои темные волосы зализываю. — Пошли ко мне, иначе не дойдешь и до шараги. — Приглашаешь? А не боишься меня? — Приглашаю. Не хочу каждый день ходить в шарагу, зная, что на этой улице умер мой одногруппник. Вдруг ты еще след оставишь, это ж вообще стремота.

***

Стоит нам войти в квартиру, нас встречает Пек Джей, который явно был рад новому знакомому, что-то мяукая ему на кошачьем, будто правда признав в нем сородича. Казутора чихает раза два на пороге. Я провожаю его в комнату, роюсь в шкафу и пытаюсь найти вещи на два размера больше собственного, а также полотенце, пусть хотя бы оботрется от воды. Миссия удается. — Держи вещи и дуй в ванную, там же и разложишь свои мокрые на батарее. Посидишь у меня, пока дождь не закончится. Он уже стихает, — а самому как-то колко, потому что людей я так на улицу выбрасывать не привык. Но у меня нет особого доверия к этому парню, да и засиживаться нам не было смысла. Я протягиваю ему полотенце и пару вещей, которые попались под руку. — Чифую... Спасибо, что ли, — ему явно неловко. Ну ничего, пусть привыкает к тому, что человеческие руки способны не только бить, но и гладить. За эту немногословность я не злюсь, да и мне не до нее, ведь самому нужно переодеться и привести две избитые рожи в порядок. И че это я так пекусь? Такемичи, вот, вообще ни разу лицо не предлагал обработать — мы так и сидели на улице, с ебалом разбитым, да жрали лапшу острую, закалялись. С ним пополам не поешь — только в разных коробках пластиковых, иначе он одну порцию в себя запихнет полностью, сам того не замечая. Потом не слезали с толчка, обвиняя друг друга с пеной у рта, ведь не помнили, чья конкретно была идея купить самую-острую-лапшу-чтоб-прям-дух-закалился-а-с-ним-и-жопа. — Садись на кровать, сейчас все сделаем, — когда Казутора выходит из ванной, я туда иду за аптечкой, не забыв смыть с себя остатки кровавой бани. В моих вещах он выглядит... забавно, что ли. Нескладный, огромный по росту, и даже немного милый. Я привык видеть его только в тусклых и достаточно простеньких вещах, поэтому светлая толстовка непривычно выделяла его в темной от отсутствия света комнате. Оживленный такой, не за чем ему спрятаться. — Во Такемичи удивится, когда мы в одинаковых пластырях и с одинаково разбитой рожей придем. Когда я вижу Казутору на кровати, то замечаю, что сидит он не в одиночестве — обычно Пек Джей только меня принимает. Ну и Кейске, куда без него-то. Сейчас же кот лениво растягивается на чужих ногах, словно багет французский, да так сладко мурлычет, что жертва его харизмы не может предпринять ничего, кроме нескончаемых поглаживаний по пушистой шерсти. — Ты ахуел, черный. Предатель! — я стягиваю его с колен и сбрасываю на пол, пока Казутора глухо смеется, откашливаясь. Еще заболеть не хватало. И с этой мыслью я чихаю. — Извини, он у меня избалованный. Не нужно его переполнять любовью, а то потом не заткнется, пока не покормишь. Он и так уже жирный настолько, что выглядит беременным. — У меня никогда не было питомцев, — глухо отзывается Казутора, не сводя взгляда с кота. Я лишь пожимаю плечами, достав щедрый кусок ваты и перекись. Прижигаю раны, пока Ханемия сидит молча, не смотря мне в глаза. Мне сложно было понять, о чем он сейчас думает и хочет ли в принципе со мной разговаривать - но так-то логично, что человек, который не желает контакта, вряд ли бы так добровольно поперся в мой дом, нацепил мои вещи, изгладил кота и фыркал от того, как неприятно саднит кожу. — Да тебе и не надо - о себе позаботиться не можешь. Волосы бы хоть вытер нормально, чтоб не простыть, — как обычно причитаю я, самостоятельно накрывая влажную макушку полотенцем и осторожно промокая пряди, будто меня сейчас цапнут когтями, как делают это добросовестные представители кошачьих. Казутора этим явно не доволен, ибо я слышу многозначительный выдох. Хорошо, что не перечит. — Кормить мне тебя нечем, кроме заварной лапши. — Я не голоден. Как хочешь. Мне же проблем меньше. Я пожимаю плечами и подхожу к зеркалу, чтоб заняться и собой. Мой немногословный собеседник лишь ловит руками кота, и они отдаются своей эйфории, забивая на мою прошлую ругань. Закатываю глаза, допуская молчание, которое прерывает лишь дождь, противно тарабанящий по навесу балкона. — Закурить можно? — я лишь веду бровью с немым вопросом "Серьезно?", а после киваю в сторону балкона, от вида которого у меня пробегают мурашки по коже. Холод чувствуется через тонкие стены. Причитать его по поводу курения не хочется, как и наживать себе врагов в лишний раз. И вообще, единственная проблема, которая меня волнует после этого вопроса - мне вообще-то тоже хочется! Хоть я и старался курить хотя бы реже, родной запах сигарет мне врезался в ноздри еще час назад. Казутора передвигается тихо, и я замечаю, что он выходит из комнаты только после легкого хлопка двери. Небрежно наклеив пластырь на разбитую бровь, я выхожу следом, сразу содрогнувшись от резкой смены температуры. Ханемия при виде этого издает странный звук - то ли усмехается, то ли сопит. — Ты пластырь криво наклеил, — подмечает, облокотившись одной рукой на перила и лениво заглядывая на мое искалеченное лицо. Какая разница? Главное, что саму ранку закрывает. — Ты в ответ на доброту лучше поделись одной, — игнорируя, свисаю руками с перил и смотрю вниз. Темнеет быстро, на улице уже ни души, и мне совсем непривычно в такое время быть не выключенным от социума. А там же еще и новые серии крутят наверняка... Ладно. — Последняя. Я только закурил, если хочешь - держи, — а я беру. Что-то в моей жизни идет не так, иначе я не понимаю, почему мне приходится вечно что-то делить. Но курить одну сигарету - впервые для меня, оттого я по-глупому улыбаюсь и сильно затягиваюсь, пока холодный ветер уносит пепел. Казутора удивляется, когда я возвращаю обратно. — Не нравится? — Нравится. Раз последняя - выкурим вместе. После этого мы стоим молча. Сигарета заканчивается быстро, я чувствую, что мне этого мало, но делать нечего. И все заначки я давно выкинул, чтоб не ломаться. А сегодня взял и сломался. Проходит минут десять, как я засматриваюсь на то, как солнце, спрятавшееся за осенними тучами, полностью заходит. Ханемия молчит, стоит напряженный, и я в очередной раз ловлю себя на мысли, что не понимаю этого человека совершенно. У меня была привычка копаться в головах людей, чтоб мне было легче жить - анализировать, пусть я зачастую и был наивен. Но я мог хотя бы научиться и понять свои ошибки. Но что же тут? Поджавший уши тигр, не знающий, можно ли мне довериться. — Ты со всеми такой? — разорвав молчание, я засунул ладони в длинные рукава свитера, разогревая отмороженные пальцы. Я так и не переоделся, полностью отдавшись новой заботе. — Какой? — песочный цвет глаз проявился лучше, изучающе бегая по моему лицу. А я даже слова не мог подобрать, чтоб выразить свою мысль - вот так и пялился в ответ, поджав губы. И несмотря на то, что я был спокоен, почему-то в моей преисподней мыслей зазвенело самосохранение. Я оставляю вопрос без ответа и киваю в сторону комнаты, не желая морозиться дальше. Ханемия послушно вваливается и идет следом. Мне кажется, что продолжать этот разговор смысла нет, потому что мы оба лезем не в свои дела. Как я и говорил раньше - сейчас я полосатого обогрею и приласкаю, а больше мы с ним не заговорим. Самодостаточные. — Я пойду, — выдает. Да, уже не льет, как из ведра, но мой материнский синдром заставляет разбитую бровь вздрогнуть. — Спасибо за все, Чифую. — Зонт возьми, — глухо говорю я, вздрагивая от прикосновения ледяных пальцев к своей коже - Казутора переклеил пластырь, а после развернулся, плетясь к выходу и оставляя меня в полном недоумении от такого жеста.