Няня и Демонический-божок в желтом комбинезоне.

Валера нарочито громко выругался, чтобы бысстыдные демоны без скорого роста волос знали, чего стоят возня и мучения с бритвой. Щеку распоясывала ранка — больно не было, подумаешь. «Ой, Лер, ну колется! Колется же!» все морщился Хастур и спешно повертывался от его ласки, ну и вынудил таки обриться. В зеркало он смотреть не любил: карие глаза, доставшиеся ему от отца, не прельщали, а остальное лицо было слишком похоже на ее. Материнский запах он запомнил надолго: смесь нескольких духов и сладкопахнущий шампунь. У мамы никогда не было вкуса когда дело касалось запахов, потому и пахла она около-ритуальными свечами и ядрено-цитрусовым. Духи щекотали нос всегда, когда он в малолетстве цеплялся за ее мягкую руку, чтобы удержать поближе к себе. Дома. Но дома ее почти не было. Она всякий раз спешно одергивалась и, стуча каблучками, ускакивала с напутствием «не шали!». Элегантная лань: лоснящиеся лохмы, тонкие ноги и большие глазища. И даже через много лет она оставалась все такой же как раньше. Седина не посмела и тронуть даже блестящие смольные кудри. Носилась по комнатам она все так же как и в молодости: с криками и бесконечным копошением. А морщины тем временем тоже обошли ее гладкое лицо. Носогубные складки даже не думали появляться — хотя зубоскалить мамочка любила так же сильно, как мистические россказни о дявольщине и лукавом. Глаза сверкали и смеялись то над ним, непутёвым сынком, то над судьбой, которая как распоследняя шулерша подкинула им ту самую сказочную историю из черных книг, которым посвятила жизнь его мать. Черные волоски уплыли в слив, а Гостер в последний раз взглянул в зеркало и попытался улыбнуться. Вышла лишь кривая усмешка. Ее усмешка. *** — Без щетины ты словно мальчик, пятьдесят я бы тебе никогда не дал. — в который раз крутился перед длинным зеркалом Хастур. Чертеныш крутанулся ещё раз. Светлые кудри ниспали на ровные плечи и Валера не удержался: прижался к ним губами. Хастур совсем уж не по божески ухмыльнулся. — Я знаю что свожу тебя с ума… — Более того. Ты слишком красив чтобы существовать в реальности. Хастур действительно выглядел как галилеяин. Ему хотелось возводить алтари и поклоняться, посвящать поэмы и падать ниц. И конечно, последнее Валера с успехом и наслаждением выполнял. Образ некоего агнца портили кроваво-красные глаза, возвращая в реальность. Очнись, пред вами никакой не ангел, а самый настоящий дьявол во плоти. Но глаза — со змеиными зрачками, хищные, дикие — были любимой частью Гостера. — Ты снова пялишься на меня… — А как я могу не пялиться, Хаст. Ты дьявольски прекрасен. — На это Хастур только мурлыкнул и прижался к шее Гостера. Этот «нянька» знал куда давить чтобы он, более не демон, но человек со стажем, разрумянивался и весь блестел от смущения. Апория! Не иначе. — Ты снова увиливаешь, Валера! Что там про маму и морщины было, напомни? Валера вмиг растерял всю хватку и вожделение, а затем тяжело бухнулся в кресло. Хаст обеспокоенно обернулся, буквально нутром ловя раздражение. Хотя секунду назад Гостер был готов раздеть его. Вот уж экспансивный человечишка. — Моя дражайшая мамулечка — симбиоз человека и демона. Хастур чуть челюсть не выронил. Должно быть, у него был уж слишком глуповатый вид: открытый рот, широко распахнутые глаза и вздернутые брови, вон, Валера даже снизошёл до приподнятых уголков губ. Он был готов ко всему: «мама изменяла папе», мама меня била», «мама била меня и папу, а потом умерла, изменяя». Ну и все другое что бывает на этом их белом свете. В стиле клише из сериалов и книг, и знакомого психологического термина. Хотя, о связи Гостера и демонов он догадывался давно. Было в смольных глаза что-то до отвращения знакомое, родное. Его пугала мания к Валере: буквальная нужда быть с ним рядом, сцепляться с ним бесконечно долго руками как единое целое. Слушать его соп в своей частой бессоннице… Да и долголетие его всегда вызывало странное чувство «неправильности». Ровный, искусно сложенный сквозь года — он жаловался на боли в пояснице, но своевременная корпулентность, свойственная мужчинам его возраста, не настигла его. И мама Хастура же — уже седая старушка по кличке ей данной — Перпетуя — она скоропостижно умерла месяцев так с десять назад — с ласковым изумлением смотрела на совершенно ещё молодое лицо Валеры и оглаживала его. Мама давно знала что что-то не так и с Хастуром, и с его суженым. Когда как ее глаза не видели более от старости без толстых стекол, они были юны, шалявы, знойны и влюблены без памяти. Но все же прижимала же их к груди как родных, обращалась ласково «сыночек», и в последние дни свои на кровати читала им библейские сказки как малышам: Касильда, спешно прилетевшая домой из Германии, прижалась к его груди. А Хастур чувствовал как мокрые пятна расползались по рубашке. — И как так вышло? Это биологически невозможно. Демоны вездесущи, мой… «Господин» так и осело на языке. Блажной правитель ада их, шизанутый, рогатый нахал в шлюшьих сапогах до колен. Французкие нотки во словах, невинная щёлочка в зубах и крашенные ногти. По мановению худой руки в перчатке он мог принудить огромную арахновидную сожрать тебя, выплюнуть, а потом повторить это. В течении недели. Действо было кровавым, неприятно пахло и убирать это замахивались даже юродивые-пикси, создания самого монарха: даже нижайшая форма кривилась, хотя мозги их меньше них же самих были, не обязаны думать. На собраниях король мог самозабвенно удерживать у себя на коленях симпатичного чертёнка, а минут через десять ласк упоённо втрахиваться в него прямо перед своими поданными. А те и бровью не вели, «с чудинкой», новый, экстравагантный король их веселил и они упивались смешками когда король все же кончал в парнишку прям перед всем пленумом разом. Закон был ему не писан уж как с вечность, и сидел бы он себе как с пятьсот тысяч лет назад на троне ровненько и не дёргался — но скука допекала «венценосца», и делал он все только для собственного увеселения и потех. Например, отсылал нижайшего демона на земли людские в тело бутуза. Снова, был уверен Хастур, смеха ради. Но совокупляться демонам с людьми было безапелляционно, ультимативно, категорически нельзя даже если очень, ну очень, очень хотелось красножопым суккубам завалить монашку, другую. Плод родится был никак не должен: проклятье страшное бы настигло. «Божья кара, нельзя — значит нельзя! Плохо будет всему аду если самка человека жерёбая окажется от беса. Смекаете? Не смекаете, черти желторотые!» — разорялся господин. Что за дамнация такая которую страшился сам повелитель — никто не знал. Может, в библии было, в трапитаке, да в коране даже — руки не могли их дойти и узнать. Физически не могли они лукавые касаться священного. (Сейчас то Хастур мог, но ему было настолько все равно — что он и не вспоминал об этом, ведь все самое интересное было уже в его власти.) И вот сейчас его любовник, скорый жених, любовь всей его долгой жизни, стоит и признается что он и есть тот самый запретный плод, злой уроженец демона и человека. Но об этом всенепременно узнали бы! Глаза его короля повсюду. Уши, нос его крючком: он бы сунул его и исчез бы Валера навсегда с земли этой. — Лер, это нонсенс. — он тоже упал рядом с Валерой на колени, как любил часто делать, пока тот сидел в кресле. Гостер вспыхнул от злости: раздул ноздри и свёл черные брови, губы капризно изломал. — Ах, нонсенс! Что ж, хотелось бы мне того тоже, но увы и ах, ты встречаешься с ужасным биологическим сюрпризом. И что мы будем с этим делать? Предлагаю разрезать и исследовать. — медоточиво пропел Валера, нарочито сладким голосом. — А потом зажарить. — фыркнул Хастур, но Гостер только сильнее нахмурился. — Ну Валер, ну перестань. Ты же знаешь что я не со зла. Просто есть закон который кровь смешивать существа мифического и человека запрещает, и даже, положим, если бы такое случилось… То ты бы не смог родится. Мама твоя магически не доносила бы тебя, здравого карапуза. — он начал загибать пальцы. — Выкидыш, умертвение при родах, внезапное удушение малыша. Они не хотят чтобы ты накликал беду на них. Есть придание о проклятье. — Какую беду, какое проклятье? Ваш корольчик в своем царении ошизел? Я же ведь живей всех живых. На, трогай пульс и проверяй сколько влезет. — Сунул ему под нос Валера руку, как медсестре на укол. Хастур все же прельстился и прижал его запястье к себе, ненароком целуя, ощущая бьющую жизнь в венах. — Соблазнитель! — охнул Гостер. — И как с тобой только серьезно разговаривать… — А ты не разговаривай. — Хастур буквально лег на колени Валере, во все глаза свои красные смотря прямо в душу. Рука все так же прижата к губам, Хастур ехидно щурился и ухмылялся иклами, блестел слишком белыми зубами. — Займись делом. И Валера занялся. *** — Делом. — буркнул в очередной раз Гостер, нежась на их полосатых подушках и оглаживая бедра благодушного Хастура: у него то не болело заднее приданное. — И я не договорил, между прочим. Ты, унадчик, задолжал мне диалог. Хастур что-то пролепетал и поскорее зарылся носом в одеяло, избегая шустрых щипков и журения. — Ну ладно, ладно. — демон все же соизволил шустро вынырнуть и, закинув руки под голову, начал излагать. — Как ты знаешь, ад это место вольное, беспутное и развратное. Законов там для адовых уроженцев немного: на глаза людям-слепцам не попадаться, дураков серафимов не провоцировать. С этим и царевич сам наш справляется, как ты знаешь. — Валера хохотнул: по рассказам этот «падишах» был невыносимой личностью. — Но, за этот указ уж не знаю что делают, но явно чего похуже пыток, потому что провинившихся никто в глаза не видел уж больше никогда. Хотя души их каждые лет двести перерождают, а если уж это дух вояк — так через два демонических круга он уж должен быть живым. Говорят, Люцифер наш самолично их души пожрал, что конечно унижение для демона самое наихудшее. Чтоб тебя, как земной мешок с костями, съели? — Хастур разочарованно поводил плечами и отвернулся, будто вдруг вспомнил нечто томительное: со вздохом глубоким снова накрылся одеялом и задремал, пока Валера лениво перекатывал в голове все новости. Ещё маленьким мальчиком в яслях отец водил его в христианские культы: это он вот щас понял что секты это были — а для алчущего, пыльного пацана из городских коммуналок сродни спасению. Горячая еда: молоко всегда теплое с пенкой, не затхлый хлеб. А иногда щедрили и раздавали особенно послушным конфеты, когда ты детским голоском своим разжалобишь теток прочитав «мудрость мне дай для деяний, свершений». И пусть не понимал Валера смысла пока того странного словца «панталык», но сладкие морские камушки и барбариски он любил. А ещё отглаженные сорочки в звёзды, маленькие книжки-христианки для погодиков с белыми пастушками и яркими цветами, тихие разговоры при пчелино-восковых свечках и тягучую манку с утра. Секта оказалась посредственной, не как те же Иеговы или Белое братство. Оно наверное и угасло, потому что контингент старел и дох, а экономика более менее выходила в приемлемую норму. Отец тогда на этой почве и поругался с матерью же, да сгинул где-то в Новосибирске. Больше мама Валеру к своим немногочисленным любовникам и не пускала. Папа — это был вообще левый дядька бич, забулдыга, который сам, карапуза Валеру, признал своим сыном — так и остался последней родительской фигурой в Валериной жизни. Мама ему никогда мамой не была, лишь формально. Он мог бездельничать в волю у друга, вместо уроков мотая бошкой с отросшими лохмами под «iron maiden». Смотреть раскровавые ужастики до поздна на пыльном полу, или самозабвенно пытаться сложить рот таким образом, и закашляться в такой момент, чтобы вылетело смешное колечко дыма. Он был считай беспризорником, и вытащил себя из стылой комнаты со спертым воздухом самостоятельно. Мать же как тратила деньги на книжечки, так и тратит по сей день. Он же так делает с куревом сейчас, в ее возрасте тогдашнем. Валера щёлкнул зажигалкой и раскурился, уже напрягая голову ведь за дым ему всенепременно прилетит от Хастура. «Нет уж. — мотнул головой Гостер. — Чтоб мою судьбу и опредяла какая-то из себя теогония? Ишь ты, какой падший ангел у нас стал нахальцем. Из дерьма вроде выбирался, выбирался, а мне хотят жизнь завершить только потому что у меня мамашка блудная? Вот уж не надо.» — он стряхнул пепел. — «Хуй тебе, Люцифер и ближе стоящие. Хуй!» И мысленно показал здоровенный «фак» всей дьявольщине испоздземной, когда его все же дёрнул за ухо Хастур. — Вот же неслух! Я тебе что говорил? Ну не кури ты в постели! И вообще, табак уменьшает продолжительность жизни. — В моем случае это что ни на есть радость… И Валере все же прилетело по голове.