Смеющийся металл

по обшарпанным стенам, по дрожащему полу и небрежно сброшенным рукописям, за стопками сложенных документов неровно бьётся вязкий пульс. Дотторе кажется, что, допусти он ещё мгновение бездействия, и его разорвёт на куски. комната, предметы вокруг да и все окружение содрогается от конвульсии, отчаянно трясётся, угрожая выплеснуть его из антуража, из плена вечно заставленных хламом полок и шкафов. пространство настойчиво трещит в черепной коробке, увеличивает градус давления как при недостатке кислорода — на это доктор лишь изумлённо моргает, избавляя ресницы от сырой пелены. признаться, он боится. боится отвести взгляд от стиснутых в кулаки рук и испачканных чем-то длинных медицинских перчаток. перед глазами — застывшая грация плывущих пятен, размытые контуры на ладонях и бродящие куда-то высокие тени — фигура в фигуру, все более расплывчатые! — и, вглядываясь в очертания, юный доктор понимает: он в самом деле сходит с ума. он таращит на изуродованные ладони с таким же неподдельным удивлением, разглядывает волокна ткани и вгрызается в пальцы своими кривыми зубами. во рту отдаёт привкусом крови и спирта. на обнажённой коже виднеется разветвление вен — Дотторе еще бездушно и где-то очень автоматически сдавливает собственное запястье... на мгновение — и ладонь рассекает секундная вспышка боли, впиваясь ногтями в бархат собственной кожи. его ли это ладонь? доктор не уверен. он отходит назад лишь на пару шагов, врезается бёдрами в отделанный деревом стол, опрокидывая колбы с неизвестным содержимым, разливая жидкости на скурпулезно выложенные рукописи, на исписанные вдоль и поперёк дешёвые тетради. вьющиеся волосы, руки и даже захламленный кабинет — всё почти насквозь пропахло медикаментами, пропахло чем-то узнаваемым и тонким, как если бы на спинке стула снова висел пропитанный одеколоном пиджак... чужой плотный и бездушный пиджак. вдох. запах опутывает движения, змеится в ноздри с металлическим лукавством — дышать сквозь плотно стиснутые челюсти становится тяжело. тяжелее, чем было секунду назад. тяжелее, чем будет позднее. деревянные плиты — единственное материальное под его ногами — дрожат и шатаются, пол содрогается под давлением непослушных ступней, трепещущий словно на ладони мир норовит изгнать мученника, вырывая локоны и вопли, сшивая и вспарывая углубление ран стальной иглой. его маленький мир пульсирует и дрожит, его ткань корежится и сминается, в причудливые формы деформируя столы и ломая стулья. рассыпая сосновые щепки по ногам, впиваясь лезвием-занозой в когда-то освобождённую от ткани кожу, раздражая ожоги хищным поцелуем огня — или Дотторе это только кажется? в памяти рун сознания — смерти и корни. он чётче некуда видит выжженные этюды, воспоминания спелых дней как на ладони, но не может даже пошевелиться. на хрупких позвонках зыблется череп, и юноша дрожит, замыкая стенания отчаянным жестом губ. о блеск ничтожества, пустой нарядный прах!

он ненавидит, кусает нейронити, рвет их — и тело медленно пошатывается от тяжести походки. он сидит неподвижно, немного запрокинув голову и напрягшись. особенно ощущается в плечах, которые теперь будто поджаты к ушам. он сгибается пополам, падая на осколки разбитых пробирок, и грузное тело развивает велюр тишины своим последним криком. он кусает светлый деревянный стол, выламывает пальцы и катится по полу, обхватив руками колени. он смеётся, с коварством широко улыбаясь, и сердце голодно смеётся вместе с ним.

в определённый момент Дотторе поймет: немного безрассудства — это хорошо. это плавить золото и временно превращать в смерть.

мир содрогается снова, подбрасывая его в воздух. мир стабилен и статичен, по полу разбросаны бумаги и пузатые сосуды. Дотторе судорожно дышит, дёргается, ещё сохраняя капли желания в мышцах, чтобы иногда хватало противостоять. глубокими лезвиями вспороты мысли, поражены, разбиты, застаны врасплох слепыми взглядами... всюду замеченные — они не мечутся в панике, лишь смотрят вглубь, смотрят сверху вниз так надменно-неискренне, и Илю остаётся лишь испуганно сглотнуть, попятиться назад, опираясь руками о дерево и уползая, уползая вдоль комнаты поближе к окну. далеко-далеко и растянуто медленно, терпко и раздражающе знакомо — так пахнет каждый жест, пахнут волосы и испачканная кровью одежда. они пахнут этим пронзительно узнаваемым холодом, этим прозрачным и редким, бьющим в ноздри словно впервые... собственные пальцы сдавливают горло — Дотторе изумляется, замечая это лишь под давлением чужих рук. на них самих — бриллианты и презренное серебро. металл смеётся над ним, бесстыдно раздражая старые ожоги, непослушные руки дрожат и пульсируют — и содрогается мир от ударов-толчков внутри его черепа, — словно то, что там засело, разумно, словно оно понимает, что с ним собираются делать впредь и сейчас. «ужас не терпит лишних наблюдателей» — думает Дотторе, порождая новую волну сухого смеха — машинально и более на рефлексии. а потом сглатывает. в этом жесте есть смирение и покой. нити не могут читать все его чувства — это понимает не только он. за опущенными веками Панталоне тоже смеётся.