Никогда больше

— Я тоже буду очень скучать по тебе. Потому что…       «Люблю» — не произнесённое вслух слово остаётся в глотке, царапается, пытаясь вылезти, выпорхнуть, грянуть громом с небес, но Ежи упорно подавляет его в себе. Как и всегда. — Ага. Знаю.       Нет, ничего ты, Милош, не знаешь. И не узнаешь никогда. Никогда больше.       Ежи всегда это в себе прятал, давил, откладывая в самые дальние углы сознания, будто в темный погреб.       Милош был учеником королевского целителя, господином, а Ежи слугой, пусть они и звали одну и ту же женщину матерью. А теперь Милош — открытый чародей, готовящийся возродить Совиную башню, а Ежи тот, от кого золотая сила гибнет, сжираемая гнилью.       Пусторожденный, проклятый, так и вдобавок ко всему этому — неправильный.       Ежи не понимал раньше, как это называется, когда из-за одного-единственного малахитового взгляда мурашки по всему телу и дышать труднее становится. Когда часы, проведённые вместе, дороже всего. Потом вдруг понял, как обухом по голове огрели. Это не просто крепкая дружба, длящаяся с самого детства, это…нечто большее.       Ежи сам себе не поверил, да даже под страхом смерти отказался бы признать такое, где это видано, чтобы парень с парнем…нет. Ежи же не такой. Вот только даже Веся не смогла это прогнать. Она была мила и красива, и правда нравилась Ежи, но не так, совсем не так, как Милош.       Когда она умерла — по его вине умерла! — было больно. Но не так больно, когда Ежи видел, как теперь Милош смотрел на него. Пусть чародей и сам не осознавал этого, но как на угрозу. И потому не ступать им больше по одной дороге.       На службе у Белой Лебедушки Ежи пытался уверить себя, что и без Милоша справиться спокойно, но сейчас, когда они стояли так близко и так далеко, а Милош все говорил и говорил, про пожар в Лисецке, про Великий Лес, про Дару, про чертовку-Дару, которая его прокляла, сожгла дотла их родной город, и все равно видно было, что теперь Милош без неё никуда! Выть хотелось. Рвать сырую землю когтями, которых не было.       Сдерживать слёзы было труднее с каждой секундой, да и не надо было, наверное, все равно с небес льёт дождь…но Ежи упорно терпел. Новому Тихому стражу такое не к лицу, и все равно в горле вставал ком, а внутри все отвратительно сжималось.       Ведь Ежи знал, что это их последний разговор.       И знал, что любит. Всегда любил. Неловко, неумело, впрочем, как и сам Ежи с головы до ног. Но любил. И только сейчас, стоя на Трёх Холмах, признал, только сейчас взглянул самому себе в глаза. Это жгло похлеще чародейского огня, которым Волхв пытался его излечить или убить. И на сердце так тяжело, будто свинцовое оно вдруг стало.       Может, если бы Ежи сейчас это сказал Милошу, все бы выговорил — до последней капли, то стало бы легче. Пусть Милош бы его и не понял, пусть глядел бы ещё хуже на него, чем на просто проклятого, но может тогда бы Ежи смог перерубить эти золотые нити и забыть. Забыть навсегда, как страшный сон. Но он не смог, никогда бы не смог, и лишь говорил что-то про Горицу, Венцеславу, Гжегожа, про новую его службу. Вдыхал холодный воздух, и внутри все болело, но больше не от болезни.       А потом они разошлись, провожаемые лучами наконец-то выскользнувшего из-за хмурых туч яркого, но не греющего Ежи солнца. Разошлись, чтобы больше никогда не увидеться. Никогда больше.