Сестрёнка

У каждого ветрянка протекает по-разному: у кого-то проще, у кого-то сложнее, всё зависит от иммунитета. Антону повезло не очень, состояние было разбитое, ничего не хотелось, бросало то в жар, то в холод, да и зудело тело максимально неприятно. Мальчик лежал на диване, путаясь в мыслях. Смотреть мультик получалось первые минут семь, потом голова начала слегка пульсировать от боли, а с каждым морганием комната вокруг всё больше напоминала карусель в парке. Антон ощущал себя не здесь. Казалось, будто он давно спит, хоть и на самом деле лежал с открытыми глазами, не фокусируя свой взгляд абсолютно ни на чём. Спустя какое-то время ребёнок и не заметил, как действительно провалился в сон, в тягучий такой, липкий, ужасно противный сон. Он рассматривал огромный бесконечный тёмный коридор, где стены и пол были полностью выложены белой квадратной плиткой. Мальчик сделал шаг вперёд и сразу начал слышать какие-то громкие давящие звуки. Звуки, будто кто-то массивный передвигается по этому коридору, громко шаркая своими тапочками. У Антона взгляд метался: он то смотрел прямо, то оборачивался назад, пытаясь в полной темноте разглядеть источник звука. Хотелось бежать, но ноги будто не слушались, к тому же отсутствовало понимание, в какую из сторон бежать будет безопаснее. Страх и тревога овладели им полностью, сердце билось до пугающего часто, ладошки потели, взгляд продолжал метаться, а от безысходности начинали слезиться глаза. Как понять, что делать? А звуки становились всё отчётливее. Массивные шаги давили, казалось, прямо на голову, закладывая уши и лишая возможности вдохнуть полной грудью. Неожиданно откуда-то повеяло холодом, будто в снег окунули. Стало настолько зябко, что Антона просто начало трясти до стука зубов, будто от коротких ударов током. — Антош, Антоша-а-а, — прозвучало где-то далеко, словно вообще не из этой реальности. — Просыпайся, мой хороший, открой глазки, — за словами последовало ласковое касание по взмокшим волосам. Ребёнок дёрнулся и распахнул глаза. Это был сон. — Тихо-тихо, заяц. Аккуратненько, у тебя тут градусник, — поглаживая ребёнка по рукам и ногам, сообщил Арсений. — Папа! — воскликнул мальчик, приподнимаясь и обнимая родителя, пропуская мимо ушей его просьбу быть осторожнее с прибором. Как же было страшно, сердце колотилось до сих пор, но Антону в объятиях папы было тепло и безопасно. Тем не менее эмоции захватили настолько, что мальчик не выдержал и просто заплакал, грея свой холодный нос в шее родителя. — Что такое, маленький, сон плохой? — заботливо проводя по спинке и макушке ребёнка, догадывается Арсений. Мальчик в ответ грустно мычит что-то вроде «угу», не переставая лить слёзы. — Ну всё-всё, Антош, не нужно плакать, температура ещё выше поднимется, — старается успокоить родитель, мягко обнимая. Арсений находит упавший рядом на диване электронный градусник, сбрасывает прошлые значения нажатием на кнопку и включает его заново. — Солнце, надо температуру измерить, — всё ещё поглаживая ребёнка, сообщает врач в надежде, что мальчик примет более удобное положение для этой манипуляции. — Не-ет, я не хочу! — Антон прижимается к папе ещё плотнее, не желая ничего измерять. — Просто градусник, Тош, пока больше ничего делать не буду, — объясняет Арсений, думая, что сопротивления ребёнка обусловлены страхом. — Нет, нет, нет! Не надо, — выбираясь из объятий, протестует ребёнок. — Так, Антош, что за капризы? — чуть строже интересуется мужчина, совершенно не понимая поведения младшего. Всё-таки градусник не казался хоть сколько-нибудь опасным прибором. Ответа, разумеется, мужчина не получает, поэтому принимает решение просто ещё раз попробовать мягкостью. — Давай аккуратненько его установим, — берясь за горловину футболки ребёнка, молвит Арсений, помня о том, как для Антона важно, чтобы всё было проговорено. Но и на эти действия ребёнок начинает показывать свой характер и вновь сопротивляться. Отворачивается, демонстративно сжимает ручки на груди, хмурится и смотрит с абсолютным нежеланием идти на компромисс. Более того, при каждой попытке докоснуться до него он активно отдёргивается, старательно избегая любого контакта. — Так, что-то ты уже заигрался, солнце моё, — делает замечание Арсений, после чего легко поднимает ребёнка и усаживает к себе на колени, своими ногами прижимая ноги мальчика, так как теми он не перестаёт дрыгать. — Отпусти, отпусти меня! — всё ещё пытается сопротивляться Антон, размахивая руками. Врач на такое поведение ещё больше хмурится и быстро хватает маленькие локти, фиксируя ребятёнка полностью. — Ну-ка прекращай буянить! Что с тобой вообще? Я ничего сверхъестественного не делаю, просто обычный градусник, — недоумевает родитель. Арсений всё же устанавливает измерительный прибор под мышку ребёнка, всё так же продолжая держать его в неподвижном положении, потому как слабых попыток сопротивления мальчик никак не оставляет. — Кхм-кхм, я не хочу-у-у, — тихо скулит и похныкивает Антон. — Ну всё, тише, заяц, — не столь мягко, как до этого, но и без строгости говорит Арсений. — Вот сейчас нам высветятся огромные цифры, что тогда делать будем, м? Мало того, что ты горишь весь, ещё и выкрутасничаешь тут у меня. И мне, кстати, такое твоё поведение совершенно не нравится, Антош, — старается спокойно говорить Арсений, дабы ещё больше не нагнетать обстановку и не пугать ребёнка. Мальчик на эти заявления лишь обиженно дует губы и морщит лоб. — Не надо ничего делать! — капризно протестует младший. — 39 и 7, вот прям уж не надо, — вытаскивая градусник, саркастично вторит мужчина, тяжело вздыхая, ведь понимает, что к уже имеющемуся представлению сейчас добавятся ещё и слёзы. — Давай-ка ты подуспокоишься, солнце моё, а я сейчас вернусь. Арсений выходит из комнаты, направляясь на кухню, дабы приготовить жаропонижающую инъекцию. Антон же, несмотря на слабость, сползает с дивана, пытаясь на ходу придумать, куда спрятаться. В голову приходит только место под гладильной доской. Местечко на самом деле так себе, но уставший мозг отказывается придумывать что-то лучше, а потому Антон просто плетётся к придуманному укрытию. Спустя несколько минут ребёнку совершенно перестаёт нравиться его убежище, из-за чего он аккуратно вылазит, всё равно слегка ударяясь головой о ножки доски, а после начинает думать над новым местом, чтобы спрятаться. Полностью осмотрев комнату, мальчик понимает, что достойного места для укрытия тут попросту нет, поэтому он решает спрятаться у себя в комнате где-нибудь под кроватью или в шкафу с одеждой. Но план оказывается провальным, уже к моменту, когда Антон подходит к двери и берётся за ручку, дабы её открыть, на пороге оказывается Арсений со шприцем и двумя упаковками спиртовых салфеток в руках. — Не-ет, не надо! — сильно пугаясь такой картины, кричит и убегает в сторону Антон. Арсений лишь грустно вздыхает, кладёт приготовленное на столик около дивана и идёт ловить ребёнку. — Оп, идём ко мне, солнце, — хватая мальчика со спины под мышки, проговаривает врач. — Нет! Отпусти! — на грани истерики почти визжит Антон. — Антош… — Нет! — Анто-о-он, — пытается дозваться взрослый, на что ребёнок только отрицательно мычит, вертя головой. Арсению изначально очень хотелось хоть как-нибудь настроить ребёнка на процедуру, успокоить, уговорить, но он понятия не имел, что с ним происходит сегодня, неужели это всё влияние болезни? В любом случае его терпение мало-помалу заканчивалось, а гениальные идеи, как в этот раз справиться с минимальными «потерями», так и не приходили. — Так, заяц, я не понимаю твоего поведения. Я знаю, что ты у меня не любишь ни болеть, ни уж тем более лечиться, но таких концертов ты мне ещё не закатывал, — мужчина скорее просто высказывает своё недовольство и недоумение, чем ругает, параллельно укладывая своего «реактивного» ребёнка к себе на колени, понимая, что в таком состоянии Антон на укол добровольно не согласится точно. — Отпусти-и-и, — на ультразвуке тянет мальчик, вертится и извивается, не давая провести процедуру. — Так, — не выдерживает Арсений и ощутимо шлёпает по уже оголённой попе ребёнка. — Ну-ка успокойся и прекрати дёргаться! Лежи смирно! — строго басит мужчина, обрабатывая место укола, не думая медлить, вводит иглу и давит на поршень. Ребёнок после такого на пару мгновений замирает, а потом начинает громко плакать, крепко хватаясь за ногу родителя. Введение самого препарата не длится и пятнадцати секунд, но Антон успевает так расплакаться, что у мужчины буквально сердце кровью обливается. Больше злиться и ругаться на своё маленькое чудо не остаётся ни сил, ни желания, хочется только крепко обнять и приласкать. — Ну всё-всё, зайчик мой, закончили уже. Не нужно так плакать, котёнок, — прикладывая ватку к месту укола, приговаривает врач, уже собираясь заобнимать своё сокровище. Но неожиданно мальчик начинает сопротивляться тактильной близости и демонстративно отворачиваться. — Пусти меня, я не хочу-у, — взвывает ребёнок, пытаясь высвободиться из оков взрослого. — Не пущу-у, — повторяя за ребёнком манеру речи, как бы передразнивает Арсений и, всё-таки обнимая плачущий комочек, начинает того слегка покачивать. — Ну какой ты у меня сегодня ёжик колючий, у? Совсем сегодня расклеился, да, Тош? — поглаживая и оставляя невесомые поцелуи везде, где дотянется, тихо и спокойно задаёт больше риторические вопросы мужчина. Он поднимает ребёнка и встаёт на мягкий ковёр, начинает как бы укачивать. — Нет, — в ответ обижено бурчит уже подуспокоившийся мальчик. — А кто же тогда ты у меня сегодня? Изворотливая змейка? — старается хоть немного поднять настроение мальчику Попов своими сравнениями. Но ребёнок лишь отрицательно мычит, а потом и вовсе вновь начинает плакать. Разом смешивается слишком много эмоций: это и страх, и нежелание слушаться, и обида, и злость, и вредность — нет сил этому сопротивляться, а как правильнее выразить весь спектр мальчишка просто не понимает. — Ну чего такое, Тош? — грустно вопрошает мужчина, находясь в некотором замешательстве, всё-таки такого опыта со своим ребёнком у него ещё не было. — Я не знаю… — совсем тихо произносит Антон, с огромной печалью сворачиваясь в комочек на руках взрослого, его поддержка сейчас была необходима как воздух. — У-у-у, капризулька моя, — укладывая ребёнка на подушку, больше умиляется Арсений. — Это всё из-за болезни, котёнок, — объясняет врач. —Ну ничего, скоро поправишься, всё с настроением тоже поправится. Арсений сидит рядом ещё какое-то время, поглаживая мальчика, пока тот продолжает тихо лить слёзы в подушку. — Водички хочешь, солнце моё? — надеясь как-то помочь с моральным состоянием, предлагает Арсений, на что получает отрицательный ответ в виде мотания головой. — Ну хорошо, отдыхай тогда, маленький, постарайся заснуть, хорошо? — Угу, — действительно на грани сна согласно мычит Антоша. Мужчина сидит рядом, пока ребёнок полностью не проваливается в спокойный сон, аккуратно касается лба, ощущая, как температура спадает, и находит рядом лёгкий пледик, которым и укрывает своё уставшее и заснувшее чудо. Мужчина выходит из комнаты, прикрывая дверь, и идёт на кухню, чтобы заварить себе чай и тоже успокоиться. Присев за стол с кружкой ароматного напитка, Арсений первые минуты просто залипал в одну точку на стене, не задумываясь, попивая небольшими глотками. Он тоже устал. Тоже стоит пойти отдохнуть. С этими мыслями мужчина уносит грязную посуду в умывальник, моет кружку и ложку, которой добавлял в чай сахар, и убирает их на место. Все действия делаются на автомате, мысленно Попов где-то не здесь, не на этой кухне, не в этом доме, даже, быть может, и не на этой планете. В реальность мужчину возвращает вибрация телефона в кармане. Катя пишет. Катёна: Арс, я зайду к Роме, мы математикой хотим позаниматься, хорошо?

Арс:

Хорошо, зайка, слишком долго только за учебниками не сидите, не забывайте отдыхать, помнишь?

Катёна: Да помню я, помню. Всё, я побежала

***

— А вот и чай, принимайте, мадам, — заходя в комнату с подносом, весело говорит Рома. Парень подходит к своему рабочему столу, за котором устроилась Катя, дожидаясь своего «бесплатного репетитора», и аккуратно расставляет принесённые угощения. — И конфеты для поднятия глюкозы в крови? — спрашивает она, наблюдая за тем, как одноклассник ставит на стол две чашки чая и небольшую вазу со сладостями. — Неа, для поднятия настроения, а то ты что-то в последнее время кислая такая. Куда делась моя весёлая подружка, а? — с наигранным возмущением задаёт вопрос парень. — Не до веселья, увы, экзамены бы сдать сперва, — безэмоционально выдаёт девушка. Рома на подобное заявление громко вздыхает и закатывает глаза. — А вот не надо охать и ахать, сам-то вон как шпаришь в своей этой математике. — Ла-а-адно, окей, — приподнимая руки в знак капитуляции, он присаживается рядом. — Давай начнём, с какими заданиями у тебя проблемы?

***

— Надо посмотреть на пример и как бы понять, какая из формул сюда подходит. — То есть тут мы всё распределяем на две скобочки, вот так? — Не-ет, почему? — Да ну в смысле? Как в прошлом примере, то же самое, — почти хнычет девочка. — Нет, Кать, нет универсальной формы, как будет выглядеть пример, чтобы его в формулу подставить, этот от прошлого отличается, тут надо использовать другую формулу. — Блять! — падая в стопку тетрадей лицом об стол, горестно произносит она. У Ромы аж глаза распахиваются от удивления. Неожиданно, конечно, слышать мат от Кати, но парень запрещает самому себе вслух акцентировать на этом внимание, понимая, как ей от этого может стать неловко. — Да почему ничего не получается? Сраная математика, сраные экзамены! Сраная жизнь… — последние слова девушка произносит совсем-совсем тихо, начиная всхлипывать. Рома несколько пугается за подругу и спешит её утешить. — Катюш, ну чего ты.? — как бы сильно парень ни хотел помочь, как действительно улучшить состояние Кати, он не понимал, всё-таки поддержка — штука сложная. Он замялся, пытаясь понять, будут ли его хоть какие-то слова и действия уместны или всё-таки нужна просто дать девушке немного времени разобраться с собой и своими эмоциями. Да, эта мысль казалось разумной, но ровно до того момента, пока не послышался особенно громкий всхлип девочки. Её начало слегка трясти, а слёзы не переставали течь. Пизда котёнку, надо точно что-то делать! Рома подходит ближе, кладёт свою руку на содрогающуюся после каждого всхлипа спину девочки и начинает говорить: — Ка-ать… Так, блять, а что дальше? «Не накручивай, ты слишком переживаешь» — ага, да, обесцень все её тревоги, вперёд, конечно! «Ну не плачь» схуяли «не плачь», если ей, блять, плохо?! «Всё будет хорошо» — нет, Ром, ты, видимо, еблан прям редкостный! И пусть размышления заняли всего пару секунд, парню показалось, что он слишком долго молчит, отчего сразу стало как-то неловко. Вода! Точно, вода, надо попробовать устранить саму истерику! Не теряя времени, парень побежал на кухню и уже через несколько секунд вернулся с наполненной кружкой воды. — Катенька, Катюша, приподнимись, пожалуйста. Ну чего ты, посмотри на меня, — аккуратно самостоятельно «разворачивая» этот плачущий комочек, ласково обращается к ней Рома. — Водички хочешь? — заправляя спадающие пряди волос за ухо, спрашивает он. Катя на вопрос несколько раз слабо кивает и принимает из рук друга спасительную кружку. Рома же посуду не отпускает, придерживает, помогая Кате сделать несколько глоточков и не уронить её. Вода допита, всхлипов стало чуть меньше, Катя всё ещё сидит перед ним ужасно грустная и вымотавшаяся, а у Ромы до сих пор нет никаких идей, что именно сказать, дабы поддержать. Мысли путаются, но парень решает, что, раз сказать ничего толкового не может, то просто её обнимет. — Идём? — протягивая руку, встаёт парень. Девушка мало что соображает, потому без вопросов «куда» и «зачем» поднимается со стула, кладёт свою ручку в протянутую и направляется с Ромой к его застеленной мягким пледом кровати. У Кати кружится голова, и только сейчас она понимает, как сильно ей хочется прилечь. Она не отказывает себе в этом желании и с облегчением укладывается на подушку. Рома, хоть и собирался изначально просто посидеть на этой самой кровати, устраивается полулёжа рядом, притягивая девушку к себе. Катя удобно устраивается у него на груди, из-за своих всхлипов совершенно не замечая быстрого биения его сердца, а парень в свою очередь обвивает её руками. — Знаешь, — стирая неприятно щекочущие капли слёз со своих щёк, начинает Катя, — это всё слишком давит: и учителя со своими «надо готовиться лучше, вы ничего так не сдадите», и это вечное «а куда собираешься поступать, определилась с профессией? Только ты учти, это очень важный выбор». Да откуда мне знать, кем я хочу стать?! Почему мы должны об этом сейчас думать? Почему каждый считает своим долгом поинтересоваться, что же мы там такого себе нарешали с будущей профессией? Бесит! — Да-а, есть момент, и учителя, и родители не унимаются, — парень и сам варится во всём этом ужасе, поэтому прекрасно её понимает и искренне сочувствует. — Вот именно! От меня папа всё никак не отвяжется: то за питанием моим следит, то в ночи ко мне в комнату заходит и удивляется, что это я ещё не сплю, то помощь свою предлагает. Рома всё слушает, поглаживая девушку по мягким волосам, но на секунду прерывается, удивившись внезапно выскочившему из её уст слову. Чтобы, не дай бог, она не почувствовала себя сейчас как-то неправильно, он уже через мгновение продолжает свои ласковые тактильные успокоения, не акцентируя на этом вслух никакого внимания. — Кхм. А чего ты не примешь его помощь? Вдруг реально проще будет? — как бы откашлявшись, аккуратно интересуется парень. — Я не хочу его отвлекать. Он и так очень много усилий прикладывает ежедневно, чтобы мы с Антоном жили, не зная бед, ещё моей ерунды с экзаменами ему не хватало. — И вовсе это не ерунда. Тебя это тревожит, приносит тебе дискомфорт, к тому же разве он предложил бы свою помощь, если бы не хотел? Может, попробуешь с ним всё-таки поговорить? Я думаю, он тебя поймёт и поддержит, — не переставая одаривать девушку своими мягкими касаниями, разъяснял одноклассник. Катя лежала совсем тихо и слушала его размеренный голос, изредка всхлипывая. Казалось, она уже успокаивается, но минут через пять слёз вновь стало больше, а Катя, будто боясь задать вопрос, почти шёпотом позвала парня: — Ром… — М? — отозвался он тихо. — А я его правда папой назвала, да? — спустя долгие секунды, найдя всё-таки в себе силы, между всхлипами спросила девочка. Рома почти бесшумно выдохнул. — Угу. Кажется, она заревела ещё сильнее, буквально утыкаясь в футболку Ромы, стараясь заглушить скулёж. Парень не мог понять, какие именно эмоции она сейчас выплёскивала, но в душу решил не лезть, ей сейчас и так трудно. — Ну тише-тише, — стараясь утешить, Рома совершенно машинально оставляет совсем лёгкий поцелуй на её макушке. Он и сам не понимает, как так вышло, но от этого своего действия ощущает что-то совершенно правильное, будто так и должно быть. Катя же, кажется, не заметила. — Ты на самом деле такая молодец, Катюша, — искренне хвалит парень, обнимая крепко, будто показывая, что готов защитить её от всего ужасного в этом мире. — Самая большая умничка.