Выдохни свет

Кирилл избегал её неделю после того, как его отец познакомил их. Аяна Мархаева – тихая девочка из приличной семьи, из очень даже благополучной семьи: бизнес в общепите, контракты с брендами. Это будет неплохой брак – для владельца сети гостиниц женить сына на ком-то из Мархаевых. Тем более, дети подходили друг другу по возрасту. Кирилл только-только выпустился из бакалавриата, Аяна перешла на четвёртый курс. С июня они работали вместе в Ольхонской гостинице, принадлежащей семье Будаевых, но даже несмотря на это Кирилл всегда находил какие-то дела, предлоги и обстоятельства, чтобы с ней не пересекаться. Это был бунт сына против отца, имеющий большой шанс увенчаться успехом, если бы не одно «но». Что-то в Аяне было такое, что усмиряло бунты. Каждое «доброе утро» у неё было ласковым и приветливым, хотя отвечали на него коротко и часто простым кивком. Она не могла знать, что потом Будаев стоит за углом и старается дышать ровно, усмирить силой воли отчего-то вдруг так сильно бьющееся сердце. Прятки кончились в пятницу вечером. Утром Кириллу пришлось сбежать с работы на камлание – девушка прилетела к нему из Красноярска ещё накануне вечером. По возвращении он даже перекусить не успел – выяснилось, что в обед освободилось семь номеров и нужно срочно готовить их к субботнему заезду. После многочасовой беготни между прачечной, подсобкой и мусорными баками, застилания постелей и мытья полов ты чувствуешь себя как тряпичная кукла на севших батарейках. Когда приходишь в сумерках на террасу для персонала, плевать даже на то, что единственное свободное место – это место рядом с ней. Просто падаешь на него и всё. – Устал, Кирилл? – мягко интересуется она с лёгкой полуулыбкой, едва заметно подаваясь вперёд. – Да я нормально, – вяло отмахивается он. И тут же попадается в ловушку. – Ложись ко мне на коленочки, – Аяна тихо смеётся в кулак и привлекает к себе утратившего бдительность шамана. И тот – вдруг – не находит в себе сил этому отказать. Её мерцающее тепло пахнет мёдом и молоком, обволакивает незаметно и неспеша, но вот ты уже думаешь, что всегда хотел и искал только его, ждал будто всю жизнь, когда оно наконец тебя коснётся. Маленькие солнечные ладошки опускаются Кириллу на плечи, расслабляют гудящие мышцы, напряжение и боль уходят из них, оставляя после себя истому. – О-о-о-о, а че покраснел-то, – ехидно усмехается Андрей, наблюдавший за «прятками» всю неделю. Ему весело. Он ставил на то, что они именно так закончатся. – Лан, мы в магаз пока сгоняем, – спешно заявляет Наран, увлекая друга с веранды вниз по склону к деревянной калитке. Аяна гладит Кирилла по голове, от волос его ещё пахнет жжёным шалфеем и табаком после утреннего камлания. Он бегал от неё всю неделю. Она приручила его за каких-то пару минут. И Кириллу теперь кажется будто кто-то зажёг внутри него свечу одним невесомым касанием к воску. Маленький огонёк теперь просто дрожит у него внутри, заставляет замолчать, дышать, остановиться и почувствовать с ужасом, как это хорошо, просто лежать у неё на коленях. Сумерки спускаются на них пурпурным посеребрённым бархатом, обнимают тишиной, в которой слышно сверчков и как Байкал плещется о берег далеко внизу, на песчаном пляже. – Кирилл, а это правда, что ты шаман? – вдруг спрашивают его певучим ласковым голосом. Он не вздрагивает и не уходит от ответа, только глаза широко распахивает и отвечает одно короткое, почти бесцветное «да». Потом поднимается с её колен, садится, немного сгорбившись. Он камлает вот уже семь лет, не скрывает этого нарочно, но и не болтает лишний раз. Будешь много говорить о таком – выпадешь из круга жизни, неизбежно начнут косо смотреть, будто ты к ним не принадлежишь. И как объяснить им потом, что ты всего лишь обычный человек. Такой же, как другие. Вопрос кажется неуместным, будто с подвохом задан. – Кирилл, прости, если это лишнее было! Прости! – Аяна обнимает его за плечи, испуганно извиняется. – Я… не хотела тебя задеть. Он смотрит на неё задумчиво и потерянно. – Я вообще не хотела бы делать тебе больно, даже немного, потому что ты… ты мне очень нравишься. – продолжает она глядя перед собой, а потом порывисто обнимает его, прижимает к груди, втягивая воздух у самых волос. – Я знаю, знаю, как это тяжело. От его запаха у неё дрожат пальцы. Кирилл невольно расслабляется, позволяет себе уткнуться лбом ей в ключицу податливо. Прижаться ближе, потереться носом у основания шеи ласково, потому что эти объятия вдруг так не хочется разрывать. – Мда, быстро они общий язык нашли, конечно, – с беззлобным сарказмом подмечает Андрей, который уже давно наблюдает за ними, сидя верхом на деревянной изгороди. *** С этой минуты Аяна, надрыв и небесное благословение, прочно селится в его мыслях, становится им полноправной хозяйкой, единственной госпожой, вытесняя всё остальное, делая его неважным и блёклым в сравнении со своим образом. Аяна, которой все размеры одежды великоваты. Аяна, которая временами как будто не здесь. Она на солнце кажется немного прозрачной, словно сделана из мрамора и стекла. Стекла, янтаря и шёлка. *** В ту ночь Кириллу не спалось. Может, виновата была изнуряющая июньская духота, или скопившееся за день переутомление сыграло роль. Не запирая комнаты, молодой шаман выскальзывает за дверь своей спальни, в бескрайний океан ночи. Его путь пролегает мимо единственного придорожного фонаря, окружённого мотыльками, а дальше тропинка спускается на Сарайский пляж, туда, где сосны приподнимаются над песком на своих корнях, словно высматривают вдали бакланов. Кирилл краем глаза выхватывает плавное движение на освещённой луной прибрежной линии и замирает не в силах ни поверить себе, ни оторвать взгляда от открывшегося ему таинства. Невесомо ступая по песку, Аяна, маленький тёплый птенчик, танцует с местными духами, обнажённая и хмельная. Кружится в хороводе у самой кромки воды, смеётся, запрокинув голову к звёздам, и отблеск луны ложится на её пряди чистым серебряным водопадом. Кириллу кажется, что он в жизни не видел ничего прекраснее. У него даже сердце почти не бьётся. Когда хоровод останавливается, его наконец замечают. – Кирилл! – Аяна машет издалека радостно, как будто увидела кого-то очень близкого и родного, подбегает, оставляя на песке маленькие босые следы. – Я боялась, что кто-то меня увидит. Но если это ты, тогда всё хорошо. Я знала, что ты меня поймёшь. Уже поздно притворяться, что ничего не видел, но молодой шаман всё же смущённо отводит взгляд, как требуют от него правила приличия. Аяна плевела на правила, они не для таких ночей созданы. Она обнимает его доверчиво, жмётся ближе, и какое-то время они стоят молча, накрытые чернильной бездной ночного неба. И шаману кажется, что девушка, льнущая к нему, будто не из этого мира, будто не до конца ему принадлежит. Её соски трутся о его грудь, это даже сквозь футболку ощущается остро. – Ая, погоди, сейчас, – сбивчиво бормочет Кирилл, сбрасывая чёрную джинсовку, накидывая на её плечи. – Спасибо, – шепчет она с грустной полуулыбкой. – Ты знаешь, я и правда, кажется, немного замёрзла. Рыжий отблеск под ногами даёт знать о том, что они не одни. Это Банхар. – Твой онгон? – Аяна поднимает на Кирилла глаза и находит его в замешательстве. – Он говорит, что это может быть опасно, – Кирилл напряжённо выдыхает ей в висок, передавая слова своего духа. – Что… – останавливается, тяжело сглатывает, он как-то знает, что эти слова заденут её, но всё-таки произносит их – …человеку место среди людей. Что некоторые духи могут утащить тебя на ту сторону. – Но… если так случится, ты же за мной придёшь? – спрашивают его по-детски наивно. И он обещает ей: – Обязательно. Кирилл относит Аяну в комнату на руках так бережно, будто она соткана из хрусталя и лунного света, осторожно опускает на кровать, одеялом укутывает. – Ладно, спокойной, – приглушённо желает он, чувствуя, что едва отворачивается и наваждение спадает немного, как лицо заливает краска. – Кирилл! А куртка? – Аяна почти смеётся. – Не надо! Утром вернёшь! – и это правда смешно, то, как горячо и испуганно он говорит это, едва ли не в панике, зная, что сердце не выдержит её обнажённых плеч. Уже делает уверенный шаг к двери, когда его порывисто ловят за руку. Тонкие пальцы сжимаются на запястье, и это молчаливый приказ, который нельзя нарушить. Кириллу двадцать два. Он опускается на колени рядом с кроватью, как побеждённый воин, и чувствует, как безвременье ложится шалью на его плечи и разрешает всё. Аяна подставляется его прикосновениям, когда он гладит её лицо. Пальцы скользят по высокой скуле, гладкой и нежной коже, спускаются к подбородку. Когда подушечки, чуть шершавые, ложатся на её губы, те послушно раскрываются, и в воздух рвётся тихий судорожный вздох. Это больше, чем могут выдержать они оба. Поцелуй выходит трепещущим и больным, от него сердце заходится будто в последней гонке, и парализующая нежность диктует ему свой закон, как свод непреложных правил. Кончики пальцев покалывает, когда влюблённые отстраняются, чтобы заглянуть друг другу в глаза. Они расстаются молча, потому что уже всё друг другу сказали. Кирилл выходит из чужой спальни, и его сопровождает старый самоуверенный лис Банхар, который никогда не треплет языком попусту. «Человеку место среди людей, Кирилл, и даже тебя, обречённого всю жизнь болтаться между мирами, тебя это тоже касается». Не заиграйся. *** Шаман замечает неладное вечером очередного дождливого понедельника, после ужина. Аяна была какая-то особенно тихая весь день, а в наступивших сумерках, когда их поставили дежурить в гостиничной столовой, это стало по-особенному заметно. Ей будто бы больно, она мнётся у раковины, ниже натягивая рукава, и всё никак не возьмётся за посуду. У неё все руки до локтей в синяках и кровоподтёках. – Ты ходила… на ту сторону? – серьёзно спрашивает Кирилл, откладывая в сторону полотенце. Она кивает ему в ответ, не поднимая глаз. – Того, что некоторые духи к тебе благосклонны, недостаточно. Это очень опасно! – Да, Баир меня тоже всё время предупреждает, – Аяна хмыкает растерянно, кладёт ладошку ему на грудь, обжигая своим теплом. – Но знаешь, ты ведь ходишь на ту сторону и сам. И он ходит. – Аяна, ты же не удаган, – Кирилл качает головой с горечью, которую не смог до конца вытравить из голоса. Как донести до неё, не ранив? Что не всем дано пересекать эту грань. Что даже те, кому дано, платят за это дорого. – Кирилл, пожалуйста, не говори со мной об этом так, будто ты всё знаешь, – она обходит его и выбегает на террасу, туда, где уже закончился ливень, но мутная сумеречная взвесь ещё висит в воздухе, укутывая придорожные фонари туманом. – Духи забрали мою сестру, когда мы были детьми. Я всё думаю, как это чертовски несправедливо, отнять у меня единственного, кто был дорог. Бросить меня одну здесь, – Аяна оборачивается к следующему за ней шаману одним лёгким, едва уловимым движением. В глазах у неё стоят слёзы. – Ты говоришь что человеку место среди людей, но среди людей бывает одиноко и… больно, – голос делается ниже от отчаяния и злости, начинает дрожать. – «Аяна, притворяйся, что ты нормальная. Делай вид, что ты их не видишь. Улыбайся. Сиди прямо. Золотая медаль. Престижный вуз. Правильный будущий муж», – она хватается за голову, выплёвывая эти фразы одну за одной, отрывисто, каждая, как выстрел. – Это люди держат меня взаперти, не духи. С духами мне легко и… я как будто на своём месте. Я думала, ты понимаешь. Она беспомощно опускает израненные ладони. Смотрит ему в глаза. – Мне очень жаль. Никто не должен проходить через такое, никто не заслуживает, чтобы его так мучали, – Кирилл делает шаг вперёд и заключает её в объятия. Ая на секунду шугается, но потом сама подаётся к нему, прижимаясь щекой к груди и затихает. – Всё равно пообещай мне, что больше не будешь ходить на ту сторону, – Кирилл чувствует, как Аяна в его руках вздрагивает, и мягко приглаживает её по голове. – А взамен я сделаю тебя счастливой в этом подлунном мире. Она вздыхает сдавленно и бормочет в его рубашку тихое: – Хорошо. *** Ночь выдаётся безветренная и тёплая. Берег Байкала тих, вода едва лижет песок у кромки. Они сидят на большом вязаном одеяле в обнимку и смотрят на воду, ловящую отблески от далёких звёзд. Ветер уносит от них запахи вишнёвого «Гаража» и сидра, бутербродов с плавленным сыром и нектаринов. Их друзья уже давно вернулись в гостиницу, оставив их в одиночестве. – Знаешь, это и правда было самое счастливое лето, – она жмётся к его плечу, обнимая свои колени. – Ты очень хороший, Кирилл. Спасибо тебе за всё. – Что с тобой? Ты будто прощаешься – Я? Брось. Хотя, наверное, выпила слишком много. Она несмело целует его лицо и шею, чувствуя, как горячая ладонь поднимается вверх по коже под невесомым сатином платья, и воздух застывает в груди искристым газированным ураганом. Они смотрят друг другу глаза в глаза, ласкаясь несмело и сладко, не в силах поверить, что это произойдёт. Она жмётся к нему, тихая, доверчивая, стараясь подстроиться в такт движениям, раскрываясь ему навстречу. От того, как она судорожно дышит на ухо, у Кирилла сердце в груди превращается в меха, раздувающие большой ритуальный костёр, и вся жизнь прежняя делается неважной, как будто прошла во сне. Когда всё заканчивается, Аяна лежит на спине и долго смотрит в небо из-под полуприкрытых ресниц. Печальная улыбка едва трогает её губы. Ну вот и всё, Кирилл. Ты обещал сделать меня счастливой. У тебя это почти получилось. И спасибо, что попытался. *** Аяна Мархаева не выходит на работу утром следующего дня. Её находят под вечер на полу собственной комнаты со стеклянными распахнутыми глазами, смотрящими в потолок. Она не дышит. *** Кирилл! Нельзя камлать без разрешения божества порога! Да и сам знаешь, что уже слишком поздно! В мёртвое тело душу не вернуть! Одумайся, чёрт бы тебя побрал! Причитания духов, запреты, угрозы и обещания – всё сливается в гулкий фоновый шум, в котором не разбираешь слов. «Я виноват. Я должен был предвидеть», – он повторяет и повторяет эти слова, словно это то единственное, что вообще имеет значение. Готовится к ритуалу механически, не задумываясь, руки помнят, что нужно делать, вот и всё. – В лучшем случае после такого камлания ты неделю проваляешься в кровати. В худшем – от тебя откажется род. Ты же знаешь, что это значит? Ты знаешь, что это значит, Кирилл? – лис Янхар заглядывает ему в глаза. – Я умру? – спрашивает Кирилл с обречённой усмешкой. – Он знает. Как самонадеянно, – ворчит Банхар, раздражённо помахивая хвостом. – За что нам это наказание. Кирилл крепит на лбу повязку, закрывающую лицо. Берётся за бубен. *** На много километров вокруг – пустая безжизненная земля. Мрак плещется под ногами бездонным ледяным океаном, и отсюда слышно, как ветер в нём свистит далеко внизу. «Что, пришёл, шаман? – голос раздаётся будто бы отовсюду сразу, в нём прячется лукавая усмешка, которую не сразу и поймаешь. – Ослушался собственных духов, нарушил запрет моего сына. И вот теперь ты здесь. Под твоими ногами бездна, там ты найдёшь свою возлюбленную. Перешагнешь порог и будешь навеки с ней. Обратного пути отсюда нет. Солнечного света ты больше не увидишь. Но можешь вернутся сейчас, и будешь прощён. И будешь жить. Выбирай». Кириллу хорошо знаком этот голос. Тот, кто им обладает, не прочь пошутить, но сейчас он серьёзен, как никогда. Условия сделки озвучены. Других не будет. Кирилл прикрывает веки и перед глазами проносятся знакомые образы. Дядя, сидящий на крыльце со скруткой из чабреца и наблюдающий за тем, как племянник впервые пытается гадать по облакам. Он смеётся по-доброму, с озорной хитринкой. Сестра носится по дому встрёпанная с чашкой кофе, то и дело забегает к нему в комнату в новом платье, спрашивает, как ему, объясняет, что это важно, потому что это свидание, и нельзя налажать. Мачеха гладит по голове ласково, и руки у неё пахнут домашним теплом и выпечкой со сгущёнкой. Нырнуть в бездну будет означать отречься от них, забыть, стереть. Не попрощаться и не увидеть больше никогда. Никого из них. Кирилл ловит эти образы на вдохе, и – не решается сделать шаг. Отступает от края. Когда он приходит в себя, в груди болит так, будто сердце оттуда вырвали, оставив одну сплошную пульсирующую рану, открытую нараспашку. И кровь из неё стекает на синий атлас шаманского облачения, окрашивая его в огонь, закат и сентябрьскую рябину. Над головой эхом разносится чей-то вздох: «Прокляли». Прокляли. Кирилл лежит на спине, запрокинув голову, и в окне над его головой виднеется краешек тёмного ночного неба. Шаман смотрит в него пустым безразличным взглядом, зная, что этой ночью своё благословение эти небеса у него забрали. До него медленно доходит осознание того, что он сбежал, оставив свою любовь во мраке и одиночестве. И кровавые слёзы стекают по его щекам. Капают на паркет.