Не люби

Порой создаётся впечатление, что всё в наших руках — мы вольны выбирать, с кем коротать вечера, где встречать рассветы, какому делу посвятить всю свою жизнь… Но в один прекрасный момент приходит осознание того, что все предрешено: будучи не в силах изменить окружающую действительность, человек угасает, как и несбыточные надежды и мечты, бережно хранимые им глубоко в сердце. Жизнь теряет свои краски, каждый день приносит только душевную боль, которую не в силах побороть ни одно лекарское снадобье. Похоже, даже магия здесь бессильна. «Самое жестокое и нелепое проклятье на этом свете — безответная любовь. Она убивает медленно, с наслаждением, растягивая агонию жертвы на многие годы. Сводит с ума несбыточными мечтами и фантазиями, поцелуями, которых никогда не будет, признаниями, которые никогда не сорвутся с губ. Никогда…» Вот и Гвейн попал под её страшное влияние. Он понял сразу, что его пылкую любовь, вспыхнувшую в сердце мгновенно, с первого взгляда, не примут и никогда не оценят. Но он не мог… Не мог тогда стоять в стороне, не рискнуть — ведь вся его жизнь это движение, борьба за свои идеалы и ценности, вечный вызов судьбе. Видимо, ей надоело такое хамское отношение, раз она решила так его «наградить». А ещё страшнее было то, что он сам мог обречь на эти муки другого человека. Его внимательный взгляд, мягкая улыбка, такое искреннее желание помочь во что бы то ни стало… Мерлин, ты сделал большую ошибку — твоё сердце попало в руки не к тому человеку. Забери же его назад, пока не стало поздно, пока ты ещё способен противостоять этому чувству. Но сам Мерлин совсем так не думал. Для него Гвейн оказался спасением, тем человеком, каким для него никогда не мог бы стать Артур. Несмотря на всю душевную близость, безграничное доверие и хитросплетение судеб, Мерлин знал, что его личное счастье никогда не будет связано с наследным принцем. И дело даже не в Гвен — хотя и этот факт для Мерлина был одним из ключевых. Причина была банальной до крайности: Артур — господин, а Мерлин — слуга, который навсегда им останется, даже если они будут обедать за одним столом. Ничего не изменится: обещания Артура о другом будущем, о равенстве так и останутся обещаниями, тем более, он даже не догадывается, какую тайну хранит его слуга в своем сердце. Интересно, хотелось бы ему так же украдкой перехватывать его запястья, ерошить густые волосы на макушке, слушать бесконечную болтовню, зная, что его слуга — маг? Это очень большой вопрос. И Мерлин предпочёл бы просто не знать на него ответ, всегда держа под контролем свои чувства, почти никогда не позволяя им прорываться наружу. Появление Гвейна в его жизни было сродни глотку ледяной воды в жаркий летний день — Мерлину снова захотелось дышать полной грудью, говорить открыто, зная, что его непременно выслушают, дарить улыбку этому независимому рыцарю, не признающему титулов и званий. Он был именно таким, каким представлялся Мерлину в его далеких, ничем не подкреплённых мечтах. Он — полная противоположность Артуру, и это было главным его достоинством. Гвейн тоже прекрасно все понимал и видел, чувствовал, насколько этот нескладный обаятельный мальчишка нуждается в нем. Находиться рядом с ним было легко и приятно, но куда приятнее было бы оттачивать боевые навыки с другим. Тогда, в таверне, Гвейн сразу понял, что имеет дело с кем-то из королевских особ, несмотря на то, что Артур и Мерлин прибыли инкогнито. Принца выдавали и одежда, и манера держаться, даже взгляд — слишком прямой, но при этом настороженный. Тогда-то сердце Гвейна и дрогнуло. «Отдать жизнь за будущего короля — бред сумасшедшего», — подумал бы прежний Гвейн, однако теперь он уже не мог так рассуждать. Хотя бы потому, что тогда почти сделал это. Артур был недосягаем. Его происхождение решало всё, несмотря на уверения, что его правление все исправит. Неизвестно, сколько еще придётся ждать до этого момента, доживёт ли до него сам Гвейн, или погибнет, ввязавшись в очередной пьяный дебош? К тому же, Артур любил Гвен, и это трудно было не заметить… Тогда почему он так пылко вступился за странствующего рыцаря перед всем двором, перед королём, смея ему перечить? Он рисковал, сильно рисковал ради «второсортного» человека. Зачем? Гвейн не знал. И не хотел знать — слишком больно становилось, когда его мысли переключались на Артура. А то состязание, в котором покушались на жизнь Артура двое разбойников, лишь укрепило Гвейна в том, что его чувство сильнее всех других, которые он когда-либо испытывал. Пронзительные сине-голубые глаза, смотрящие снисходительно-насмешливо, заменили ему небо над головой. Видя что принц в опасности, Гвейн не раздумывая ворвался в схватку и защитил его, чем вызвал крайнее изумление. Он никогда не забудет тот день — Артура, снявшего шлем, в глазах которого застыл немой вопрос; сожаление, с каким пришлось снять собственный шлем и показать себя перед всеми; дрогнувшие в подобии улыбки губы измученного принца и его тихая благодарность, которая коснулась уха Гвейна горячим сбившимся дыханием. И солнце, ослепительно сверкавшее зайчиками на доспехах. Очень много солнца… Уходя из Камелота, Гвейн хранил в своей душе тепло того дня, а перед глазами вновь и вновь возникали сине-голубые глаза, полные искренней благодарности. «Артур, Артур… Умереть с твоим именем на губах было бы лучшей наградой…».