Вытащи меня из тьмы

      В этом мире не было ничего, что я не осмелился бы сделать для него. И это не какое-то легкомысленное наивное заявление. Я был готов убивать ради него. Я бы за него умер. Так что исход, где я истекаю кровью на полу Визжащей хижины, ничуть не удивителен. Как я и сказал — в конечном итоге, ради него я был готов погибнуть.       Был ли какой-то особый момент осознания, что его жизнь ценнее любой другой? Определённо, причина кроется не в его «героическом» прошлом. Роль Мальчика, Который Выжил, не имела к моим чувствам никакого отношения, лишь усложняла жизнь. Если бы он был не тем «Мальчиком, рождённым на исходе седьмого месяца», а лишь кем-то обычным, заурядным, оберегать его было бы намного проще.       Сын моей первой любви. Сын моей второй любви. Лили была подобна воздуху, тогда как Джеймс — огню. Он был живительным теплом, способным разрушать всё на своём пути. И я любил их обоих. Какое совпадение, что им довелось сойтись и произвести на свет дитя. Ребёнка, которому суждено было стать главной целью моего существования.       К нему у меня тоже… возникли чувства.       Как можно противиться? Я ведь живой человек, а он так напоминал мне их обоих. Если бы целью Тёмного Лорда был кто-то другой, если бы другому была отведена ключевая роль в пророчестве… Думаю, тогда я бы мог стать более искренним, мог бы позволить себе большую откровенность. Конечно, никогда не осмелился бы сказать, насколько глубоко его влияние на мою жизнь, но определенно попытался бы стать мальчишке опорой, открыто и честно. Я бы сделал всё возможное.       Никогда я не видел в нём Мальчика, Который Выжил — то лишь ничтожная из частей его многогранной личности. Его бесценной жизни, которую он проживёт, которую продолжат его собственные дети. Моя жертва даст ему шанс.       Директор всегда называл его именно так — моей жертвой. Но ничем я, на деле, не пожертвовал. Моя жизнь — мелочь на фоне всего произошедшего. А он будет счастлив. Найдёт кого-то, способного разделить с ним жизнь. Что до меня…       Трижды я знал это чувство — любовь. Лили. Джеймс. Их сын. Шансов на взаимность не было, но мне достаточно довольствоваться и тем, что имею.       Любить Лили было легко. Она просто… была. И в бытии своём была прекрасна. С той же лёгкостью она смотрела на меня, сквозь всё уродство моей жизни, словно не замечая грязи. Потом был Джеймс. И то была воля самого Мерлина, не иначе, что он сразу же возненавидел. Безусловно, я не мог оставаться в долгу. Но в каком-то смысле мне нравилось и таким образом привлекать его внимание, потому что лишь на это я и мог претендовать. Так что да, он замечал меня. Было не трудно видеть его в хорошем свете, идеализировать и боготворить, ведь мы были противоположностями. А потом — Гарри. Невероятно схожий с ними обоими, но в то же время каким-то странным образом — особенный и самодостаточный.       Не думаю, что это возможно — подвергать себя опасности во имя другого человека и не взрастить к нему любви. В любом случае, всё ещё так считаю. Я знаю, кто я и что чувствую.       Сюда ещё долетают звуки Битвы. Держать глаза открытыми становится всё сложнее, но это и не нужно, чтобы я мог слышать. И когда до меня отдалённо доносятся аплодисменты, я знаю, что он одержал победу. С этим знанием в моей душе поселяется мир: миссия окончена, опасность миновала. Он сможет вырасти и стать прекрасным взрослым человеком, чтобы однажды состариться с женщиной, которая будет любить его. А когда-нибудь и его дети станут взрослыми, чтобы навещать его — уже старика. У него будет длинная жизнь. Счастливая жизнь.       Теперь я могу уснуть.       Могу позволить себе отдохнуть.       И я действительно засыпаю, кажется, на несколько мгновений. Но вдруг снова слышу его голос.       — Профессор! Пожалуйста, очнитесь! — Голова тяжёлая, мысли спутанные… — Пожалуйста, откройте глаза!       Но нет ничего, что я не способен сделать ради него. Так что я заставляю мои веки подняться. Боль просто невыносима, и я лишь хочу уснуть. Несмотря ни на что заставляю себя открыть глаза, хотя единственное, чего я искренне желаю — погрузиться в сон. Я заставляю глаза открыться лишь потому, что он просит об этом. А для него я готов сделать что угодно.       — Профессор, — снова зовёт меня голос.       Как я должен реагировать? Битва окончена, но стоит помнить об условностях и построенной мною иллюзии. Ах, да. Он же видел воспоминания. Не могу быть уверен, как много он знает. К счастью, а может, и нет. Когда я пытаюсь заговорить, ничего не выходит. Рефлекторно моя рука взлетает к горлу, чтобы нащупать застывшую грубой коркой кровь. Я не могу разговаривать. Не могу издать ни звука.       Но мои глаза открыты. И этого, кажется, достаточно для полной надежды зелени, внимательно ожидающей моей реакции.       Я в госпитале. В постели. На мне лишь позорно открытый халат для пациентов, что ставит нас обоих в неловкое положение.       — О, слава Мерлину. Я так волновался, что вы вообще не очнётесь. — Я стараюсь не слишком задумываться над тем, что он имеет в виду. — Война закончилась. Всё закончилось. Уже пара месяцев как.       Над этим утверждением я тоже стараюсь особо не думать, не верю. Закончилась? Война никогда не заканчивается. Этого просто быть не может. Слишком хорошо звучит. Скоро я очнусь, и всё это окажется лишь последствием длительного круциатуса, вогнавшего меня в невероятное сновидение. Он улыбается, но я не отвечаю на подобное проявление эмоций.       — Сэр. Я сожалению, мне очень жаль, но не думаю, что могу заставить себя не… — смущённо склонив голову и снова улыбнувшись, он обвивает меня обеими руками и крепко прижимает к себе.       Он пахнет солнцем. Это и правда какой-то сон.       — Я просто так счастлив, что вы живы.       Ответить на объятия оказывается проще, чем я думал. Знай он правду, ни за что не прикоснулся бы ко мне, не говоря уже о подобном. Он просто не может знать, насколько я беззаветно предан. Только ему одному.       Клятва моя не изменилась. Не Воландеморт. Не Дамблдор. Гарри. Это всегда был Гарри.       Он отстраняется, и мне приходится освежить свою память в поисках простой истины — он не для меня. Нужно напомнить себе, кто я такой — угрюмый и неприятный старый мужчина, которого никогда не могли желать. Он всё ещё улыбается, и от этой улыбки внутри расцветает боль.       — Простите. Надеюсь, я не слишком испортил всё своим порывом. Мне действительно нужно было обнять вас. — Его скулы краснеют, а непослушные волосы падают на лицо.       Я хочу сказать ему, убедить его, что всё в порядке. Может, даже расщедриться на искреннее признание в том, что я, пожалуй, не меньше нуждался в тепле его рук на себе. Но не могу.       — Я просто так люблю вас, — срывается с его губ естественно, словно он говорит о погоде, но следом он замирает с чуть приоткрытым ртом. — Я не то хотел сказать!       Из-за того, что я молчу, а я просто не могу ничего сказать, он лишь роет себе яму всё глубже.       — То есть это так, но я не хотел говорить прямо сейчас. — Он прячет лицо в ладонях. — Только хуже делаю… Сэр, я тут уже облажался, так что просто рискну вслепую всё сразу вывалить, и там уж как выйдет.       Как он всегда и предпочитал делать.       — Я хочу позаботиться о вас также, как вы заботились обо мне. Теперь я знаю, что вы всегда защищали меня, были рядом. Я тоже хочу защищать вас. Хочу быть кем-то, с кем вы будете чувствовать себя в безопасности.       Кончики его пальцев нервно подрагивают. И я как-то не обратил внимания, что всё это время таращился на него широко распахнутыми глазами.       — Я знаю, что вы не испытываете ненависти. И я правда мог бы заботиться о вас. Мне всё равно, что подумают люди, что вы Пожиратель. Я знаю правду. Вы знаете. Этого достаточно. И я уверен, что в конце концов к вам вернется голос. Я точно знаю. Но даже если нет, мы оба можем выучить язык жестов. Чтобы у вас всегда оставалась возможность сказать мне, что я заносчивый и слишком на многое рассчитывающий мальчишка, — его сломленная улыбка дрожит на губах. — Просто… Пожалуйста. Не оставляй меня. Я знаю, что кажусь импульсивным, что всё это необдуманно, но я хочу быть вместе с вами. Пожалуйста.       Я беззвучно смеюсь — хочет, чтобы я остался с ним. Что за алкогольный дурман способен вызывать такие реалистичные фантазии.       — Вам не нужно отвечать или там, не знаю, быть признательным за то, что я люблю вас. Это никаких проблем. Я вполне взрослый, всё понимаю. И не буду говорить что-то такое, от чего вам будет дискомфортно, если решите всё-таки быть рядом со мной. Не хочу давить или что-то вроде того… Я просто… Вы мне нужны.       Его голова склонена вниз, так что я не вижу лица, но Гарри колотит нервная дрожь, так что я верю — он говорит искренне.       Прикосновение к плечу заставляет его поднять взгляд. На самом деле, это благословение, что сейчас я не способен произнести ни слова. Думаю, старые привычки бы дали о себе знать, и я бы точно всё испортил каким-нибудь язвительным комментарием. Так что в качестве ответа я лишь беру его руку и опускаю на свою грудь, где так взволнованно и заполошно стучит. Одновременно с тем зеркалю жест, положив раскрытую ладонь на его рёбра. Он несколько раз моргает.       — Профессор, вы в порядке?! У вас так сердце бьется… Позвать колдомедика? — Он пытается вырваться, но я удерживаю его на месте. — Сэр?..       Всё это куда более неловко, чем вообще можно было ожидать. Но я лишь плотнее обхватываю его кисть и тяну к губам, чтобы трепетно поцеловать в центр ладони.       — Профессор. Пожалуйста. Не надо так.       Ох, юность. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, как столь простые действия очевидно его будоражат. Большего мне и не надо.       — Я сказал… Что могу вести себя по-взрослому. Не надо меня обнадёживать. Или провоцировать.       Мне ничего не остаётся, кроме как снова коснуться поцелуем его руки.       — Сэр?.. Пытаетесь ли вы мне сказать то, что я хочу, чтобы вы сказали?..       Улыбка, такая редкая, искренняя, расцветает сама собой. Я и забыл, каково это. И слёзы тоже текут как-то свободно, а мне впервые в жизни не нужно скрывать ни то, ни другое. Его губы касаются моих, и когда он отстраняется, то снова открыто улыбается. Это — счастье.       Я счастлив.

***

      — Профессор! Пожалуйста, профессор, очнитесь! — Как бы сильно я ни пытался его трясти, он не откроет глаз. В глубине души я уже знаю, что он никогда этого не сделает.       — Гарри. — Рука Гермионы опускается на моё плечо. — Хватит. Он не очнётся.       — Почему, Гермиона? Стоило мне только узнать, что он всегда пытался спасти меня… Почему ему пришлось умереть?!       — Гарри, благодаря ему ты победил Воландеморта. Он… был хорошим человеком. Посмотри на него, Гарри. Он выглядит так, будто нашёл покой.       И она права. Он действительно выглядит умиротворенным. Впервые я вижу этого человека, чаще сурового и грозного, счастливым.