Общество нуждается в преступности

— Я все еще уверен, что они просто конченые! — жалуется Даня в микрофон наушников, пытаясь описать в сообщениях, где он находится — Мало того, что не могут найти меня возле главного входа на вокзал почти десять минут, так еще и почти восемь месяцев не могут найти какого-то пацана. Идиоты. — Ну ты-то у нас гуру расследований, конечно, — с явным сарказмом отвечает Денис, и Даня лишь закатывает глаза. Из-за угла выезжает серебристый автомобиль и Даня, сверив его номера с присланным в сообщении, устало выдыхает. Наконец-то — Расслабься, страдалец, я уже договорился со своим начальством. Закончу у себя и приеду на помощь, потерпи пару недель. — А на кой ты нужен, ты же судмедэксперт. Думаешь, тут своих не хватает? — Даня садится на заднее сидение машины и, кивнув водителю, лица которого даже не потрудился рассмотреть, и вздыхает — Хотя, раз ты с начальством договорился, значит место нашли. — Нашли, — самодовольно тянет Денис — Если ты не знал, судмедэксперт этот Магнитогорский на пенсию уматывает, и я буду его замещать, пока ты будешь ловить нашу легенду криминала Челябинской области.       Даня лишь кивает в пустоту и сбрасывает вызов, откидываясь на спинку сидения. Ему вообще плевать, кто его везет, самое главное, что у него оплачена съемная квартира на два месяца, а сам он кроме как сходить в душ и поесть ничего не хочет. Чуть меньше суток тащиться в чертовом поезде — просто задница, никак иначе Даня это путешествие в компании какой-то мамаши с ребенком описать не может. Можно подумать, что никого другого нельзя было отправить, мало что ли в столице нормальных следователей? Денис на его нытье отвечал простым «наоборот гордиться должен», но гордиться нечем. Даню будто просто сплавили на этот Урал, чтобы под ногами не мешался. Даня совсем забыл о часовых поясах. Два часа разницы пусть и кажутся чем-то незначительным, но для парня, работа которого требует ценить даже лишние десять минут сна, это близко к катастрофе. — Вы же Данила Михайлович? — спрашивает, очевидно, парень, при чем довольно молодой, и оборачивается к Дане — Меня Микув зовут. — Саване Федоровна, — сухо отзывается девушка за рулем, бросая на Даню взгляд через зеркало заднего вида в салоне — Завтра Константин Петрович сказал заехать за вами к восьми. — Хорошо, — кивает Даня, всем видом пытаясь дать новым коллегам понять, что не настроен на диалог — К восьми, значит к восьми.       Эти ребята по голосу кажутся подозрительно молодыми, либо стажеры, либо недавно закончили со стажировкой. Это объясняет и то, почему кататься по городу отправили именно их, и расслабленную энергичность этого Микува. У Дани работа такая — составлять психологические портреты людей. И этот парень кажется абсолютным флегматиком, его будто вообще мало что волнует, но в то же время он не из тех, кто плюет на все и предпочитает лежать на диване пузом кверху. Микув явно умеет быть серьезным и сосредоточенным, когда нужно, но в обычной жизни он спокоен и расслаблен. А вот Саване кажется серьезной и деловой девушкой, всегда качественно и наверняка почти безукоризненно выполняющей свою работу. Почему почти? Потому что Даня все еще не может понять, как они не увидели его, единственного блондина в пальто, стоящего едва не на проезжей части у вокзала.       Следующим утром Даня готов был рвать и метать. Ему уже не нравится в этом городе, он уже хочет обратно в свое родное подмосковье и нуждается в хорошей пьянке с Денисом. Без шуток, очень нуждается. Но нет, он едет в участок под монотонный голос ведущего новостей, звучащего из радио. Даня слушает краем уха, прикрыв глаза, и лишь теребит пальцами кончик бордового галстука. Первый день наверняка будет спокойным, знакомство, документация и прочие формальности, а в заключении — знакомство с делом, которое Даня будет вынужден вести. Может, получится вернуться в свой новый дом часам к четырем и, предварительно закупившись в продуктовом, лечь спать. Это был бы хороший исход дня. — Приехали, — оповещает Микув, и Даня, вздохнув, выходит из машины — Если хотите покурить или осмотреться, то лучше сейчас. Потому что пока все формальности не будут завершены, вас не пустят. — Константин Петрович любит порядок, — дополняет Саване, поправляя горловину черного свитера.       Даня лишь отрицательно машет головой. Пары секунд, чтобы бегло окинуть взглядом светлое здание, ему вполне хватило, поэтому парень лишь поправляет пальто на плечах и уверенно поднимается на порожек, распахивая дверь так, будто появляется тут который год подряд. А лучше бы пропустил вперед Микува или Саване, потому что в него тут же врезается незнакомый мужчина, явно сотрудник, едва не снося с ног. Да, теперь понятно, почему они никак не могут разобраться с этим идиотом, каждый раз обводящим их вокруг пальца. Просто они не меньшие идиоты. — Куда ты побежал, Томин, собака? — из кабинета вылетает второй мужчина, в обычной футболке, и, кажется, собирается бросить что-то в некоего Томина, но тормозит, заприметив чужого человека — Ой. Вы по какому вопросу, молодой человек? — Знаете, вопрос у меня имеется, — кивает ошарашенно Даня, поправляя свалившееся с плеча пальто, и проходит в здание. Что-то вроде приемной, кажется — Что за цирк вы устроили при исполнении? — Вы Данила Михайлович, верно? — звучит из-за стойки женский голос, и Даня кивает, переводя взгляд на рыжую девушку — Извините за неудачное первое впечатление. Они просто, видимо, не сошлись в версиях расследования. Константин Петрович сейчас в отделе кадров, но должен приехать с минуты на минуту. Хотите кофе или чая? — Кофе с молоком, если можно, или сливки, — кивает Даня, приветливо улыбаясь уголками губ. Хоть один человек нормальный и, вроде, душевный — Позвольте ваше имя узнать? — Томин Илья Тимофеевич, очень приятно, — Даня кивает в ответ, нехотя пожимая протянутую широкую ладонь. Ему не очень приятно, он вообще с людьми знакомиться не любит, а с идиотами особенно — А это внештатный сотрудник, Татищев Юрий Иванович.       Даня в очередной раз кивает и снова улыбается, когда девушка наконец выходит из служебного помещения и ставит на стойку чашку с горячим кофе. Вот она ему нравится, улыбчивая и дружелюбная, явно ответственная и умеющая располагать к себе. Кофе, как и вообще любой и везде, пахнет просто восхитительно, Даня от него почти зависим, и едва не закатывает глаза от удовольствия, когда напиток слегка обжигает губы. Да, кофе тут хороший, значит, можно не устраивать начальству скандал с требованием вернуть его обратно и задержаться тут еще немного. Юрий лишь фыркает за спиной, нашептывая что-то, как оказалось, другу, и Даня уверен, что в его речи точно есть слова по типу «столичный пижон» и тому подобное. Ничего, он привык, а им придется как-то с ним уживаться. — О, а вот и Константин Петрович, — девушка улыбается, заправляя за ухо прядь рыжих волос, и Даня лишь усмехается, пряча эту усмешку в чашке. Влюбленность в начальника это так банально, будто из девчачьих романов каких-то — Привет. — Привет, Ань, — кивает мужчина, и Даня отставляет полупустую чашку подальше, поворачиваясь к мужчине всем корпусом — А вы Данила Михайлович, верно? Пойдемте со мной.       Даня вновь кивает и, вздохнув, послушно идет за мужчиной, который на какое-то время теперь будет его начальником. Константин Петрович кажется ответственным и спокойным, он снимает пальто и осторожно вешает его на стоящую возле двери вешалку в кабинете. Даня на его крашеные волосы никакого внимания не обращает, это личное дело каждого, а вот твердые и уверенные движения сразу бросаются в глаза. Никакой дрожи или волнения, Константин явно ведет себя так, как всегда, и Московский даже начинает уважать этого человека. — Мы выделили вам кабинет на втором этаже, двести двадцать восьмой. Если понадобится, Аня проведет вам экскурсию, — Константин задумывается на секунду и достает из ящика стола небольшой непрозрачный пакет, протягивая его Дане — Здесь табельное, удостоверение и наручники. Идите к себе в кабинет, обустраивайтесь, я попрошу Анну принести вам папку с делом. — Спасибо, Константин Петрович, — кивает Даня и машинально засовывает пакет во внутренний карман пальто — Есть ограничения по поводу униформы? — Главное, чтобы в случае ЧП можно было надеть бронежилет и чтобы было удобно, — Константин пожимает плечами и оглядывает собственный зеленый свитер — Рубашка, водолазка или не слишком объемный свитер по типу моего. Пояс с кобурой, ножнами и местом для дополнительных патронов тоже в пакете.       Нет, не все тут идиоты, и Даня выходит из кабинета начальника в приподнятом настроении, снова расслабленно улыбаясь рыжей девушке. Ладно, возможно все будет не так плохо, а если с делом удастся разобраться поскорее, то Даня, наверное, даже не пожалеет, что приехал.       Даня пожалел. Пожалел в два часа ночи, когда ехал в такси на место нового преступления, пытаясь пристегнуть кобуру в положении сидя. Не спится что ли этим бандитам, почему именно среди ночи? Даня даже с материалами дела нормально не ознакомился. Узнал лишь, что парень этот никого не убивает, но знает, куда бить, чтобы свидетель или жертва потерял сознание. И поджоги, парень явно пироман, и вообще ни о чем не беспокоится, судя по тому, что однажды его видели на месте преступления. Лица, конечно же, этот идиот Томин не запомнил, и известен им лишь цвет волос и примерное телосложение, которые не дают ну абсолютно ничего. Много ли в Магнитогорске худых брюнетов? Взять хоть внештатника, Юрий, кажется. Не арестовывать же его теперь. К слову, мотивов у этого поджигателя тоже нет, он просто действует как гребаный Робин Гуд. Просто поджигает имущество плохих людей, но жжет даже не дома или машины, а деревце какое-нибудь на участке, мусоропровод в подъезде и прочую мелочь.       Даня, вовремя вспомнив, что уже оплатил поездку в самом начале пути, просто выскакивает из машины и замирает на дороге, осматривая издалека место происшествия. Огонь уже почти потушен, пара пожарных разговаривают с Ильей, бедную собаку заставляют тщательно обнюхивать каждый миллиметр земли в попытке найти хоть какой-то след, а возле машины скорой заполняет бланк фельдшер. Даня сам разбираться, что и как подожгли, не очень хочет, поэтому лишь запахивает пальто и проходит к Томину. Весна весной, а сейчас только март, не везде еще даже снег растаял. — О, Данила Михайлович, давайте сразу к делу, — оживляется Илья, и Даня лишь хмуро кивает, чуть ближе осматривая пепелище — Сжег строительный мусор. Бензином облил и окурок кинул, окурок мы уже взяли, повезем на экспертизу. Ищем пока еще какие-то следы. — Вы вообще уверены, что это именно он? — если он скажет, что не уверен, Даня точно свалит обратно в столицу. Со скандалом уедет — Мало ли, кому в голову взбрело мусор жечь. — Почерк его, — пожимает плечами Илья и пальцем теребит пирсинг на губе — Сигареты он одни и те же курит, «Camel» с желтой кнопкой. Мы, конечно, все равно проверим наличие слюны на окурке, но сомнений у меня нет. Свидетель, вот тут прям живет, метров десять-пятнадцать, в скорой сидит. Показания дал уже, хотите почитать?       Даня кивает и принимает из чужих рук блокнотик, становясь под включенный фары кареты скорой. Какой-то дедуля вышел ночью с собакой, увидел, как какой-то парень кидает окурок в кучу строительного мусора, которая тут же воспламеняется, побежал туда и увидел мужика без сознания с пробитой головой. Как мило. Из примет поджигателя только средний рост и черные волосы, замечательно, ничего нового. В записи значатся еще высеченные на дереве инициалы, при чем в пометке ниже указано, что высечены они недавно. Интересно, как Томин это вычислил. — Он всегда инициалы оставляет, — Илья плывет ленивым взглядом по кучку пепла и обугленным деревяшкам — Что-то вроде послания, чтобы знали, за кем именно он приходил. К слову, нужно бы сказать прочесать тропинку вглубь частного сектора. — Я сам схожу, — Даня выдыхает и, достав из кобуры пистолет, проверяет наличие в магазине патронов. На всякий случай — Как можно тщательнее осмотрите место самого пожара. Там могли остаться какие-то следы.       Даня не ждет какого-то ответа, предложения помочь или что-то в этом роде, он просто идет к одной единственной тропинке между домами, по которой мог сбежать этот загадочный пироман. Узкая и лишенная освещения, она является идеальным путем отступления, но Даня, скрывшись в ее тени, все равно немного расслабляется. Не профессионально, но что еще остается, если абсолютно уверен в том, что преступник не будет сидеть здесь и смотреть, как полиция ищет его же следы. Это абсолютная глупость, Даня в этом уверен. Уверен, но легкая тревожность заставляет вновь сконцентрировать на рефлексах и зрении все свое внимание. У Дани будто функция ночного зрения открылась, но он все равно ничего не видит, никаких следов и зацепок.       Где-то сверху взлетает птица, где-то позади лает собака и разговаривают сотрудники, а впереди лишь кусты и поворот на более широкую дорогу. Даня уперто идет вперед, потому что тропинка не заворачивает к асфальтированной дорожке, а тянется дальше, чуть заросшая, но все-таки заметная за счет примятой прошлогодней травы. Конечно, фонарик он забыл дома, но ведь и это не является поводом остановиться. Даня просто идет вперед, будто чьи-то невидимые руки схватили его за напряженные запястья и тянут за собой. Страха нет, он у Дани уже в принципе отсутствует, профессиональная деформация быстро лепит податливое сознание Московского, и это лишь плюс. Сейчас парень натянут, будто струна, он остро чувствует не только каждое свое движение, но и улавливает любые посторонние звуки.       Еще совсем голые кусты оказались не такими густыми и непроходимыми, как выглядели со стороны, но некоторые ветки все равно норовят ударить прямо по лицу. Дане до них никакого дела нет, он просто выходит к покосившемуся сетчатому забору, пораженному ржавчиной, и видит за ним поросший пустырь. Заброшенный участок, по всей видимости, потому что чуть дальше виден покосившийся дом с разбитыми окнами. Только белые порванные занавески выделяются среди общей темноты, и Даня, чувствуя, как ветка тычется ему в щеку, признает, что это все-таки жутко. Вправо, видимо, есть проход ко входу на участок, судя по обломанным веткам, но это ничего не значит. Мало ли, какие подростки там пиво пьют, чтобы мать на лавочке не спалила. Вон, будто в подтверждение под ногами за забором блестит смятая банка «Балтики», а в паре шагов от Дани, в том самом проходе, немного выделяется на фоне земли и пожухлой травы белый окурок, уже притоптанный, но не совсем старый.       Даня присаживается на корточки и срывает одну веточку, надламывая посередине, делает что-то вроде пинцета. Он так сигареты в детстве держал с Денисом, чтобы пальцы табаком не пахли, а сейчас это просто издержки профессии — нигде не оставлять своих отпечатков, даже если уверен, что это не улика. Только на этот раз он не спешит с раздражением отбросить от себя чертову палку, как делает всегда, поддаваясь собственной паранойе. Приходится отложить пистолет на землю, чтобы достать мобильный и посветить на окурок. «Camel» с желтой кнопкой, замечательно, просто волшебно. Этот дом нужно проверить, но один Даня туда идти не собирается. Нужно как минимум позвать кого-то на подстраховку, чисто постоять у входа, и Даня убирает мобильный в карман. Подхватывает пистолет и, забрав с собой окурок, быстрым шагом возвращается к месту так называемого преступления. — Мы вас потеряли, — посмеивается Илья, когда Даня подходит ближе, и лишь хмурит брови. Левая тоже проколота. Сколько у него проколов вообще? — А это че у вас? Не переживайте, у нас тут можно курить, мы ругать не будем. — Это возможная улика, — Даня шутку не оценивает и смотрит на Томина хмурым взглядом немного снизу — Там нежилой участок, его нужно проверить. Мне нужен один человек. — Я пойду, — звучит рядом женский голос и аккуратная рука в резиновой перчатке забирает окурок, кидая его в небольшой зип-пакет — Турская Татьяна Васильевна, старший следователь отдела.       Даня быстро скользит взглядом по девушке и начинает уважать ее из-за одного только вида. Классический строгий костюм сидит на ее фигуре так, будто она в нем родилась, а благодаря пронзительному взгляду все допросы, которые она вела, абсолютно точно заканчивались успехом. Да, с ней Дане не стыдно и не страшно идти на любое дело. Три адекватных человека на весь отдел, не считая стажеров — это не так плохо, как ожидалось изначально. Даня кивает и идет по уже знакомой тропинке, слыша позади легкие шаги. Да и слышит лишь потому, что знает о присутствии Татьяны.       Во второй раз путь кажется быстрее раза в два, Даня даже не замечает, как упирается в перекошенный забор. Он тормозит лишь на секунду, снова осматривая издалека жалкий домик, который когда-то был довольно уютным, наверное. К слову, сейчас было бы неплохо узнать неофициальные подробности дела. — Татьяна, — начинает Даня и придерживает для девушки одну ветку, следя, чтобы она не попала по красивому лицу — Хотел бы узнать у вас дополнительно об этом вашем поджигателе. — Он умный, но очень наглый, либо самоуверенный, — спокойно отвечает девушка и кивает в знак благодарности, когда опасная ветка остается позади — Его не раз засекали на месте преступления, и своим жертвам он лицо показывает. Но он точно знает, куда бить, потому что каждый пострадавший не может вспомнить после пробуждения деталей его внешности. Когда его дело передали в наше подразделение, он на месте преступления оставил записку «Привет, пацаны, как жизнь? Надеюсь, вы дали мне крутое прозвище там между собой». — А как вы называете его между собой? — спрашивает Даня из чистого интереса и, повернув влево, наконец видит буквально в десяти метрах деревянную калитку — «Магнитка», — девушка пожимает плечами, и Даня лишь хмыкает — Но для СМИ он «призрак».       Даня ничего не отвечает, толкая рассохшуюся калитку, но Татьяна ответа и не требует. Лишь молча перехватывает пистолет чуть удобнее и проходит на участок, уверенно шагая ко входу в дом. Даня идет вокруг, останавливаясь, для подстраховки, у окон, и прижимается спиной к деревянной стене. Слышит, как открывается дверь и как скрипит пол под ногам Татьяны, но никаких побегов, бойни или перестрелок не намечается, и Даня заглядывает в окно, рукой отодвигая тюль. Явно спальня, потому что прямо под окном стоит кровать с, на удивление, целым постельным бельем. Ну подумаешь, моль поела плед, это совсем не удивительно. — Чисто, — звучит голос Татьяны и Даня видит, как в коридоре включается фонарик — Но он тут явно был. Опять записка.       Даня в удивлении вскидывает брови и спешит в дом. На интерьер не обращает внимание, просто заворачивает в кухню и читает из рук Татьяны — свои отпечатки все еще оставлять нельзя — несколько криво написанных на старой бумажке слов. Видимо, Магнитка нашел эту бумажку здесь. И Даню видел, потому что послание явно адресовано именно ему.       «Обращаюсь к не знакомому мне блондину. Ебать ты серьезный. Ты мне заранее нравишься. Возможно, я вам сдамся когда-нибудь, господин крутой следователь»

***

— Застой, — Даня едва не головой о стол бьется от безысходности и залпом допивает уже третий стаканчик кофе из автомата, выкидывая его в урну под столом. Большое спасибо тому, кто решил поставить на этаже кофейный автомат — Дениска, застопорилось все. Он пофлиртовал со мной в записке и заткнулся на полторы недели. — Звучишь так, будто переспал с парнем и он тебе не перезвонил, — усмехается Денис, и эта усмешка вынуждает Даню грозно взглянуть в камеру — Ну правда похоже. Не понимаю, что тебе не нравится. Ты зато высыпаешься. — А мне не нравится то, что такими темпами я тут до следующего года просижу! — Даня всплескивает руками, едва не попадая пальцем по камере ноутбука, и Денис лишь закатывает глаза. Даня делает вид, что не увидел этого из-за помех изображения — Вот приедешь завтра, и я посмотрю, как тебе тут радостно будет. Три адекватных человека, одна из которых секретарша, два идиота и два практиканта. Сказка, а не жизнь. Плейбой-неудачник, которого с его пирсингом можно на металлолом сдавать, и гроза табачных ларьков. — Вот это супер-команда, — Денис откровенно ржет, и Даня лишь устало выдыхает — Все, успокойся и жди, пока этот твой тайный поклонник снова стукнет по голове какого-нибудь мужика. А я пошел, мне еще вещи собирать нужно.       Даня лишь угрюмо мычит в ответ и завершает видео-звонок, все-таки ложась щекой на стол. В том доме они с Татьяной нашли лишь очередной окурок — сколько этот парень вообще курит? — и все. Ни какого-то следа, ни забытой впопыхах вещички, он будто просто проходил мимо домика, засунул записку через окно вместе с окурком и испарился к чертовой матери. Слюна на окурках идентичная, но в базе полиции этого ДНК нет, соответственно, она ничем не помогает. Загадочный Магнитогорский Призрак остается неуловимым просто потому, что раньше не попадал в полицию даже не пьянки или драки. Ах да, еще они узнали, что он довольно остер на язык и действительно отшибленный, раз смог просто взять о, во-первых, оставить записку следователю, а во-вторых, спалить свой островок безопасности. Даня и сам начинает чувствовать себя идиотом, этот идиот просто смеется над ним, будто над маленьким ребенком. — Данила Михайлович, — слышится со стороны двери какой-то смутно знакомый голос, и Даня поднимает голову, устало глядя на Микува — Я разбудил? В общем, Призрак наш о себе напомнил. — Что? — тянет Даня, пытаясь понять смысл сказанных парнем слов, и резко встает на ноги, когда посыл наконец-то доходит до него — Как напомнил? Опять что-то поджег? — Нет, сцепился с жертвой и случайно отправил дяденьку в реанимацию, — вмешивается подошедший Илья, и Даня опускается на стул — Мужику бы этому я и сам вмазал, на самом деле, но профессия не позволяет. А мы, вообще, за вами. Танька с Юриком в больницу поехали, а нам с вами Константин Петрович сказал мотать на место преступления.       Даня еле сдерживает свой обреченный вид внутри и, спокойно кивнув, выходит из кабинета, быстро спускаясь по порожкам на первый этаж. Томин ему не нравился, слишком несерьезен, слишком пытается заигрывать со всеми подряд, с кем только не лень. К слову, патологоанатом в отделе пусть и молодой, в какой-то степени даже по-детски энергичный и наивный, но очень ответственный и поразительно умный. Николай, кажется, Даня не уверен, но этот парень попадает в его список не идиотов отдела. Два идиота против трех ответственных работников, не считая секретарши и стажеров. Сказка, а не жизнь.       Даня выходит из отдела, на ходу лишь мельком улыбнувшись Анне, и останавливается лишь для того, чтобы проверить, взял ли он удостоверение и табельное. Илья его обгоняет и запрыгивает в машину на водительское сидение, изнутри в пригласительном жесте открывая пассажирскую дверь. Не хочется Дане оставаться с Томиным в одном автомобиле, только вот выбора особо не было, поэтому он садится в салон и, не успев даже до конца закрыть дверь, уже вжимается спиной в спинку сидения из-за резкого старта. Нет, обратно он явно вернется с нервным тиком и парочкой седых прядей. То ли дурдом, то ли детский сад. — По предварительным, так сказать, данным Магнитка переквалифицировался, — тянет задумчиво Илья, и Даня, пристегивая ремень безопасности, переводит на него заинтересованный взгляд — Ни поджигать не стал, как обычно, ни инициалов не оставил. Драка прямо в квартире у жертвы произошла. То есть, он каким-то образом проник к нему и хотел что-то сделать, но ему оказали сопротивление. А теперь мужичок в реанимации в предынсультном состоянии. — В сто двенадцать кто позвонил? — спрашивает Даня и хмурит брови. С чего это вдруг Магнитке изменять собственным обычаям? Скучно, что ли, стало? — Соседка, — Илья, не сбавляя скорости, проскакивает на красный, и Даня только сейчас понимает, что едут они с сиреной и мигалками — Я бы и сам этого мужика прибил, он, так сказать, знаменитость наша. В такси работал и за время работы трех девушек изнасиловал, отсидел несколько и вышел, сука, по УДО. — Вы поэтому за Магниткой не особо энергично гоняетесь? — Даня вопросительно приподнимает брови, вздыхая — Позволяете ему вершить правосудие, пока он не убивает.       Илья лишь неопределенно пожимает плечами, то ли не зная точного ответа, то ли не горя желанием отвечать, но Даня и не допытывает. Ему вообще плевать, почему этого поджигателя еще не поймали, потому что сам Московский здесь именно для этого. В любом случае, дальнейшая дорога прошла в относительном спокойствии и тишине, у Дани, в котором ожил следователь, было время немного подумать над делом. Преступник абсолютно не предсказуем, сейчас еще абсолютно иначе начал действовать. Либо он хочет, чтобы его скорее поймали, поэтому и перешел к активным действиям, либо же наоборот — пытается обвести следствие вокруг пальца, запутать. Ни один, ни другой вариант Даню не устраивают, вот абсолютно. — Почему вы вообще уверены, что это Магнитка был? — довольно резонно, между прочим, интересуется Даня, выходя из машины — Мужик же этот за изнасилование сидел, может родственник одной из жертв. — Если бы было так, то в реанимации он был не с инсультом и ножевым в жировую складку, а с огнестрельным в голову или сердце, — Илья произносит это, как очевидную вещь, но, вообще-то, никак не объясняет уверенность всего отдела — Чуйка у нас на него уже. Готов поспорить, что мы найдем очередной окурок. Если он все еще их оставляет, конечно.       Ох, лучше бы оставлял, потому что иначе Даня вообще перестанет что-либо понимать и встретит уже не первый в его жизни нервный срыв на фоне ощущения беспомощности и недосыпа. Если кто-нибудь спросит у него, что нужно делать, чтобы быть счастливым, он просто и без раздумия ответит «спать». Илья, пока Даня пялился на серую пятиэтажку, уже залетал в оставленный открытым подъезд. Московскому оставалось лишь выдохнуть немного напряженно и, морально готовясь ко всему, быстрым шагом отправиться вслед за Томиным. Да уж, хоть Денису работа на завтра выйдет. Ночью приедет, Даня его заберет, а утром они дружно пойдут пешком на работу, матеря под нос каждого прохожего. Четыре остановки — не так далеко, а если по дворам, то вообще близко.       С третьего этажа уже звучит голос Ильи и, кажется, роли он распределил сам. Без вопросов, Даня все равно не горит желанием опрашивать взволнованную старушку, поэтому он просто на ходу надевает резиновые перчатки и забирает у Томина небольшой чемоданчик для всяких образцов и прочего. Какой-то парень из полиции объясняет что-то понятым, — девушке с, видимо, отцом — и Даня просто проходит мимо, мельком заглядывая в каждую из комнат. По коридору тянутся капли крови, и Даня, достав из чемоданчика ватные палочки, берет пробу с нескольких сразу. А вдруг найдется и кровь этого беглеца. О, это была бы большая удача. — Я же говорил, — Даня оборачивается на немного задумчивый голос и видит в руках Ильи окурок уже знакомых сигарет — Теперь мы хотя бы знаем, что это он. — Вы женщину уже опросили? — спрашивает Даня, засовывая три пробирки с образцами крови обратно в чемоданчик, и Илья делает неопределенный жест в воздухе — В каком смысле? — Ей дочка позвонила, мы сейчас продолжим, — пожимает плечами Томин, и Даня лишь кивает, взглядом прося подождать — Ничего она не заметила, он опять попался на глаза, но только со спины. Черные волосы, черная кофта с белым капюшоном и черные джинсы. Ничего нового мы не узнали, кроме его кофты. Не думаю, что это сильно поможет. — Надеюсь, у Татьяны дела идут куда лучше, — вздыхает Даня и проходит на кухню — Она с вами связывалась? — Да, мужчине ничего не угрожает, и он кое-что запомнил, — Даня оборачивается и заинтересованно поднимает брови. Неужели они сдвинутся с мертвой точки? — Глаза у нашего Магнитки, оказывается, тупо черные. Как у Юрика, но вы так не смотрите, у него алиби, он с дочкой сидит сейчас.       Даня кивает и отворачивается, но перед собой из-за собственных мыслей не видит почти ничего, они будто лист исписанной бумаги, висят прямо перед глазами, и ярко-красными чернилами выделена одна единственная глупость. Дане ее произносить не хочется по неизвестным причинам, но он все-таки оборачивается, взглядом говоря Илье «Ничего личного, только профессионализм». У московского вообще склад ума такой, то ли аналитический, то ли просто странный, но всякие глупые идеи приходят ему в голову постоянно. И почти всегда приносят успех. — А у Юрия помимо дочери еще есть дети? — Даня начинает начать немного издалека, как бы наводя на мысль, и эта наводка работает судя по взгляду Томина — Вы не подумайте ничего, просто ответьте. — Да залетела от него одна дамочка, ему то ли шестнадцать было, то ли семнадцать, — Илья замолкает на пару секунд, то ли обдумывая Данин вопрос, то ли вспоминая что-то — Мы с ним с детства дружим, я помню, в каком шоке он был. Они там напились, переспали, вроде все порешали, что без обязательств, просто пьяный секс, а она ему потом звонит и говорит, что беременна. Он с ней встретился, она ему несколько тестов показала. Мы вместе ей деньги на аборт собирали втихаря, Юрка сам в неполной семье рос, с отцом и братом, но брат умер, когда ему лет семь было. И ребенка Юрас тоже потянуть не мог, вот и сошлись на аборте. Она деньги взяла… Я понимаю, конечно, к чему вы клоните. — Не принимайте на личный счет, — кивает Даня и вздыхает глубоко — Но завтра, когда приедет новый судмедэксперт, нужно сравнить его ДНК с образцом ДНК из слюны на окурках. Просто в качестве проработки версии.       Илья понимающе кивает, прослеживает логическую цепочку в их с Даней диалоге, но явно сомневается. Даня бы тоже сомневался, узнав, что девушка, которая случайно забеременела в шестнадцать, взяла деньги на аборт и оставила ребенка. Если так посчитать, то этому бывшему поджигателю должно быть примерно двадцать лет. В таком случае, он младше Дани всего на три года, а уже знаменит на весь Магнитогорск, да и не только, раз на его поиски отправили следователя из столицы. Похвально, в какой-то степени.       Парень-полицейский, который до этого распинался перед понятыми, окликает Илью, и тот уходит заканчивать опрос женщины, задумчиво глядя себе под ноги. Не хочет Даня даже представлять эмоции Юрия, если эта догадка окажется верной, да и не может представить. Московскому просто кажется, что за время его проживания в Магнитогорске он все-таки обратится к Богу впервые за несколько лет.

***

— Мой вердикт, — начинает Денис, когда их с Даней оставляют в лаборатории один на один — Не такие уж они и идиоты, как ты говорил. Просто на позитиве.       Даня лишь кивает, пожимая плечами, и берет в руки какую-то колбу. Денис приехал под утро, проспав, как он сказал, часов двенадцать в поездке, поэтому на работу рядом с невыспавшимся Даней шел в приподнятом настроении, на которое влияло еще и предвкушение новой лаборатории и нового коллектива, с которым он сошелся довольно быстро, особенно со стажерами. А сейчас он, привыкая к новому рабочему месту, заглядывал во все ящики и читал этикетки на всех склянках, смотря за тем, чтобы Даня не ткнул в порыве любопытства на какую-нибудь кнопочку какого-нибудь аппарата. — Так, какова моя работа на сегодня? — спрашивает Денис, падая на стул на колесиках, и пару раз прокручивается вокруг своей оси — Давайте, товарищ следователь, я жду указаний. — Три образца крови, возможно одинаковой, я не уверен, — начинает Даня, игнорируя очевидный подкол — На всякий случай посмотри остатки слюны и отпечатки пальцев на окурке. Но перед всем этим ознакомься с делом, Анна сказала, что скоро принесет папку. Там, по идее, должна быть какая-то распечатка, чтобы ты сравнил ДНК с этого окурка с предыдущими образцами. И немного позже к тебе придет Юрий, возьмешь у него слюну и сравнишь его ДНК с ДНК с окурков. Юрий в приоритете, а до этого разберешься, чем заняться. Но анализы лучше сделать сегодня. Сколько все это займет по времени? — Буду делать экспресс-тест, поэтому только к концу рабочего дня объявлю результат, — кивает Денис и нажимает на кнопку включения компьютера — Все, бездельник, дай ответственным людям поработать.       Даня на это ничего не отвечает, лишь показательно закатывает глаза и выходит из лаборатории, противно пахнущей антисептиком на спиртовой основе. Кофе нужно много, а потом, если догадка подтвердится, можно будет и покурить, потому что нервные клетки требуют уже хоть какого-то расслабления, хоть на несколько минут. Потому что работа следователя выходные не предполагает, а вот ежедневные мозговые штурмы и головоломки — это да, это хоть несколько сразу. Даня, прокручивая в голове заевшие слова какой-то старой песни, лишь выходит на улицу, точно зная, что хоть кто-то курящий там найдется. И, вообще-то, находится — Юрий стоит прямо возле входа, держа возле рта не подкуренную сигарету, и катает ногой по асфальту какой-то камешек. — Не стрельните сигарету? — осторожно спрашивает Даня, становясь рядом, и Юрий вздрагивает, оборачиваясь — Извините, не хотел напугать. А вы бы, кстати, перед анализом лучше бы не курили. — Да я понимаю, — выдыхает Юрий и отдает Дане свою сигарету, после чего передает и зажигалку — Нервничаю немного, знаете ли. У меня, возможно, сын есть родной, а я ему никто. Да и он мне тоже, получается. Как-то странно это осознавать. — Вы не будете ничего ему должны, он уже совершеннолетний, если все сойдется, конечно, — Даня, на самом деле, даже представить не может, в какой растерянности сейчас наверняка находится человек перед ним, и представлять никакого желания нет. Он возвращает Юрию зажигалку и делает первую затяжку, стараясь выпустить дым так, чтобы он не попал в глаз — Вы можете поделиться, если хотите. Все-таки, почти не знакомым людям выговариваться проще.       Юрий лишь усмехается как-то не особо весело и поднимает голову, разглядывая обилие белых облаков. Даня почти что видит его внутреннюю борьбу и видит, как темные брови сводятся к высокой переносице, а бледные губы сжимаются в тонкую полоску. Интересно, если их неуловимый преступник действительно окажется его сыном, будут ли они похожи? Глаза у них одинаково черные, это уже известно, а если мыслить объективно, то глаза у Юрия красивые. Наверное, будут, потому что Даня однажды видел мельком дочь Татищева, и она как две капли воды похожа на отца, что говорит об очень сильных генах. — А ты прав, — начинает Юрий, забывшись, но Даня ничего не говорит, потому что сейчас субординация ни к чему — Я не глупый мальчик и знаю, что ничего ему не должен. Все-таки отец — тот, кто воспитал, а не кто зачал. Но, знаете, при других обстоятельствах я хотел бы наладить с ним отношения. Катька бы в восторге была, если бы узнала, что у нее старший брат есть. Но проблема в том, что ее старший брат и мой предполагаемый сын — бандит. я просто не представляю, как эта стерва в шестнадцать лет могла взять и оставить ребенка, даже не сказав об этом?! Я бы помогал воспитывать, может и вырос бы нормальным. — А что это за женщина? — нет, Дане правда интересно. Не профессиональный интерес, а чисто человеческое любопытство — Извините за такой вопрос. — Да ничего, — отмахивается Юрий и носком потертого кроссовка пинает камушек куда-то в сторону — Нормальная Зинка была, на самом деле. Душевная, поддерживала меня, советы давала, да и весело с ней было. Но разгульная уж очень, алкоголь, сигареты, секс — вот это ее тема лет с пятнадцати. Переспит с кем-то под алкоголем, и разойдется. Не от хорошей жизни это было, конечно, мать с отчимом у нее и сами пили, жили на пенсию по потере кормильца, а по началу еще родители матери помогали. Потом у нее сестра родилась, на ее плечи свалилась, она и пошла по рукам, как говорится. Платили ей за это. Ну, соседи помогали, я и сам им че-то подгонял. Секс у нас только единожды был. И она все равно, дура, ребенка оставила!       Даня даже не замечает, в какой момент сигарета дотлевает до фильтра, но замечает, как дрожат руки Юрия то ли от желания закурить, то ли от переизбытка эмоций. Но он ничего не говорит, сейчас Юрию его слова и глупая поддержка не нужны, ему нужно просто вылить из души весь словесный понос из мыслей, переживаний и опасений. А Даня и не против получше узнать сотрудника, собрать какую-то информацию о нем, да и просто послушать чью-то драму. — Мне-то и Катьку одну содержать не так легко, я ей не могу покупать постоянно новую одежду, конфеты, гаджеты всякие, а очень хочется ребенка побаловать, — перескакивает с темы на тему Юрий, и Даня не осмеливается перебивать — Меня с моим раком легких не берут никуда, хоть он и операбельный. Костяну спасибо, что по дружбе хотя бы внештатником взял, живем теперь на выплаты от нашего блядского государства и хоть какую-то зарплату. И большая часть этой херни уходит на лекарства и хуйню какую-то, что бы болезнь тормозит. На операцию хуй накопим, будем на остановках сидеть и хлеба кусок выпрашивать. А пока и без операции живем, зато сытые и со сладостями в ящике.       А вот сейчас Дане и хотелось бы что-то сказать, но в голове даже эта информация никак улечься не может, а собственные мысли вообще генерироваться отказываются. Но Юрию, кажется, проще становится, он перетряхивает плечами и улыбается так, будто с него сняли многотонную бетонную плиту. Очень радостный и свободный для онкобольного человека с малым достатком. Даня, здоровый и располагающий деньгами, завидует его позитиву, но это легко объяснить с точки зрения психологии. Даня-то психологию знает. А Юрий знает, что в любой момент болезнь может начать прогрессировать и его жизнь закончится. поэтому и наслаждается каждым моментом, да еще и ради дочки раскисать себе не позволяет. А сейчас выговорился, и Даня, кивая в ответ на благодарный взгляд и глядя вслед уходящему обратно в здание мужчине, замечает, что у того и походка будто легче стала. В конце очередного скучного дня, который Даня будет коротать в компании кофе и выученной наизусть папки с делом их неуловимого преступника, станут известны результаты теста. И почему-то Дане кажется, что уж лучше бы никакого родства не обнаружилось.       А день, утопленный в предвкушении и неизвестности, пролетает несправедливо быстро, буквально мимо. Девять гребаных часов весь отдел покорно делал вид, что ничего не происходит, и лишь Константин от Юрия не отходит ни на шаг. У Дани работа такая — замечать любую мелочь, и он замечает, как Уралов раз за разом касается дрожащих пальцев, видя плохо скрываемое волнение друга. Лишь Денис, кажется, чужой драмой не заинтересован, потому что в его покрасневших глазах заглавными буквами написано «я заебался». Да, восемь, почти девять часов довольно кропотливой и серьезной работы отобьют любое чувство сострадания. — Это все, кто хотел послушать? — Денис обводит взглядом пятерых человек в приемной, включая Даню, и все почти одновременно кивают — Вероятность отцовства составляет девяносто девять и девять десятых процента. Это ваш сын, Юрий.       Даня поворачивает голову, встречаясь взглядом с Ильей, а потом смотрит на Юрия. И в его взгляде нет жалости, лишь легкое сожаление от того, что все так получается. Жалость ни к чему хорошему не приводит, не помогает, она не нужна никому. А у Юрия взгляд какой-то осознанный, но пустой. Он был готов к этому с того момента, как ему рассказали эту теорию, но быть готовым и столкнуться наяву — немного разные вещи. Анна сжимает пальцами его белую ладонь, тихо шепча что-то поддерживающее у уха, только вот пустые слова тут ни к чему. Юрий утыкается носом в широкое плечо Константина и, пару раз глубоко вздохнув, выпрямляется, почему-то глядя Дане прямо в глаза. Уверенно и твердо, такой серьезности Даня в нем еще не замечал. — Не понимаю, почему вы так расклеились, — пожимает плечами Денис — Он все еще вам чужой человек, к тому же преступник. Тест должен дать вам лишь то, что теперь у нас на пару процентов больше шансов найти этого преступника. Больше эти цифры не означают ничего. Вы родственники лишь по бумажке. — Я понимаю, спасибо, — огрызается в ответ Юрий — Данила Михайлович, пошлите покурим. — Кстати, бросайте курить, Юрий Иванович, — дополняет Денис, когда Даня с Татищевым уже почти вышли из здания — Не доведет до хорошего это, сами понимаете.       Юрий даже не кивает, но взглядом дает понять, что понял, и буквально выскакивает на улицу, придерживая для Дани дверь. Протягивает ему сигарету, а потом, подкурив, и зажигалку. Даня не отказывается, зажимает сигарету зубами и немного медлит, подставляя лицо под прохладный мартовский ветер. Небо, уже темное, усыпано звездами, будто брызгами грязи, но все равно завораживает. Даня смотрит в это небо и надеется, что если где-то там действительно есть Бог, то он когда-нибудь вспомнит о том, что создал человечество и погиб за него не для того, чтобы преподносить подобные сюрпризы. — Вы тоже думаете, что я с нихуя «расклеился»? — спрашивает Юра без намека или какой-то подковырки, будто действительно интересуется чужим мнением — Я думаю, что вы в свои тридцать шесть можете сами решать, как и на что вам реагировать, — спокойно отвечает Даня и все-таки чиркает зажигалкой, делая первую затяжку — Я — не ваши друзья. Я не хочу и не собираюсь вас жалеть, извините. — Мне это и не нужно, мне обещание от вас нужно, — Даня заинтересованно приподнимает тонкий брови и, выдохнув в сторону дым, оборачивается к Юрию — Поймайте его как можно скорее и не сажайте сразу.       Даня лишь кивает, не уточняя и не задавая каких-то вопросов, и Юра благодарно кивает в ответ, тихо покашливая в кулак.

***

— Хорошо, что мы имеем? — вздыхает Константин, открывая папку с делом — Схожесть с Юрой. Черные глаза, черные волосы, а генетика не предсказуема, поэтому он может быть похож на Юрину прабабушку. Наличие черной куртки с белым капюшоном, которое не дает нам ничего, и изменение характера преступлений. Он отягощает свои нападения и, но все еще не пытается убивать. Что именно им движет — мы не знаем. Как его ловить — мы не знаем. Ориентировки рассылать почти бесполезно, они слишком посредственны. — Будем просто ждать, пока он сам проебется? — предлагает свою версию Илья, качаясь на стуле, и на него тут же осуждающе устремляются несколько пар глаз — А у вас есть варианты получше? Мы не можем предупредить его выбор жертв, их всех связывает только абьюз по отношению к другим людям. Кто-то сидел, кто-то нет, одна из жертв даже за курение в неположенном месте штрафа не получала! И что, нам искать всех мужчин, которые поднимали или поднимают руку на женщин и детей? Вы хоть знаете, сколько их по всему Магнитогорску? — Я отправил его ДНК в больницы, он же должен был посещать хоть одну, а там в базе наверняка будет хоть что-то, — Денис, не стесняясь, укладывает голову на сложенные на столе руки, и вопросительно приподнимает брови, замечая сконфуженный взгляд Константина — Да я уже понял, что ваш предыдущий судмедэксперт до этого не додумался. У него вообще в пробирке с кальцием находился калий. Он стариком был, не надо его винить. Сегодня, кстати, должны на официальную почту прийти результаты, Константин Петрович, проверяйте.       Даня лишь выдыхает почти обреченно, козырьком прислоняя ладонь ко лбу и пряча за ней взгляд, осознающий то, что он такой же идиот, как и все в этом помещении. Ладно, Магнитогорск — город не такой уж и большой, тем более, что находится в областном подчинении, и тут может и редко сталкиваются с подобным, чтобы задействовать в расследовании другие специальные службы. Но Даня-то, который в своем подмосковье уже отдал с десяток приказов отправлять чье-то ДНК в больницы или куда-то еще, мог додуматься до такой простой вещи. Да, это все Илья, который как-то негласно стал его напарником.       Даня сквозь пальцы наблюдает за тем, как Константин сосредоточенно всматривается в экран компьютера, с каждом кликом мышки лишь сильнее хмуря брови, чем нагоняет какую-то странную атмосферу, от которой хочется встать и крикнуть «Да что там, блять, такое написано?». Но Даня держится, немного нетерпеливо покусывая изнутри губы. А в голове медленно зарождается какая-то мысль, плавно становясь все ярче, пока не бьет в голову ярким белым светом. Он поворачивается к Саване настолько резко, что та даже вздрагивает, но быстро берет себя в руки, вопросительно приподнимая бровь. — Ни в одной больнице Магнитогорска не числится людей с таким набором генов, — с явным разочарованием оповещает Константин и отодвигает от себя мышку — Саване, ты же хорошо работаешь с базой данных, — воодушевленно спрашивает Даня, едва не перегибаясь через стол, и девушка кивает. Татьяна, да и все остальные, лишь хмурятся непонимающе, а вот Денис лишь улыбается уголками губ — Отлично. Юрий, вы же из Челябинска, если меня память не подводит. Ребенка ваша пассия рожала наверняка там же. — Я отправлю запрос в больницы Челябинска, — кивает Денис, выглядя так, будто прямо гордится резким скачком прогресса, и встает на ноги — Прямо сейчас займусь. — Да, — бездумно кивает Даня и, пытаясь совладать с нетерпением и воодушевлением, пальцами зарывается в идеально уложенные волосы — Так, Юрий, пожалуйста, вспомните фамилию, имя и отчество той девушки. Если она вела разгульный образ жизни, то должна числиться в базе данных полиции. Отправьте запрос в штаб Челябинской полиции, а через нее и ее досье мы сможем выйти на ребенка. Если она его оставила, значит не сразу после рождения сдала в детский дом, верно? — А если она была лишена родительских прав, то мы сможем выйти на детский дом, в котором воспитывался мой блудный сын, — подхватывает Юрий, растягивая губы в улыбке, и если бы Даня не был так окрылен версией, то обязательно задался бы вопросом, в какой момент они успели сдружиться — А оттуда можно будет узнать его внешность. — Девяносто шесть вероятности, что все так и будет, — кивает Микув, тихо стуча по столу шариковой ручкой. У него, математика, аналитический склад ума, что очень полезно — Остальные четыре на то, что ребенка отдали в детский дом сразу после рождения.       Даня лишь улыбается широко в ответ на спокойное уважение, скользящее во взгляде Константина и Татьяны, и уже строит планы по поимке незнакомого парня. Развешивать листовки с красной надписью «розыск»? Глупость и только, парень наверняка тот еще бегунок и с легкостью уедет куда-нибудь в Снежинск, а может вообще в Сибирь, и продолжит свою карьеру уже там. Разослать ориентировки всем подразделениям? Тогда нужно прикреплять номер Дани, что бы парня ловили и звонили Московскому, как ведущему это дело следователю. Беспроигрышный вариант. Остается только дождаться завтрашнего собрания, где Саване расскажет про прошлое их неуловимого Призрака, а Константин раскроет тайну его имени и, возможно, историю болезней. Это было бы неплохо для общего развития.       А ждать до завтра оказывается тяжелым трудом, потому что сомнений с каждым часом закрадывалось все больше и больше, совсем глупых и абсолютно не логичных, что ситуацию никак не упрощало. Отсутствие терпения в подобных делах было у Дани одним из его главных минусов, который тот, к слову, умело скрывал и маскировал своей ответственностью. Не просто так он в свои почти двадцать четыре, — про которые благополучно забыл, хоть до дня рождения и осталась всего неделя, — уже один из лучших следователей в Химках. На всю область он пока не заглядывается, конечно, и лет до двадцати семи не собирается, но такая цель в его воображаемом списке все-таки имеется. — Давно я тебя таким не видел, — улыбается Денис, ставя на стол тарелку с горячим супом, и Даня лишь вопросительно приподнимает брови — Тебя как будто жареный петух в задницу клюнул, ты ногой дергаешь так, что аж вибрация по полу идет. Так воодушевлен, версиями сыпешь направо и налево, будто тебе мозг разморозили наконец. — Мне пинок нужен был, — пожимает плечами Даня, чуть морщась от горького вкуса растворимого кофе — Ты пнул, когда сказал, что отправил его ДНК в больницы. А теперь мы в нескольких шагах от его поимки! — Радуешься скорой возможности уехать или перспективе раскрытого дела? — Денис смотрит из-под приподнятых бровей и дует на ложку с горячим супом — Или скорой встрече с тайным поклонником? — Все сразу, — кивает Даня, и Денис едва не давится бульоном — Мне интересно, что это за индивид такой, который пытался флиртовать со следователем. При чем этот флирт мог бы сработать, если бы мы были знакомы. — Только не влюбись в очередного плохого мальчика, — Денис смеется, уворачиваясь от летящей в него чайной ложки — Нет, влюбляйся, если хочешь, это твое дело. Тем более, если он похож на Юрия, то будет довольно симпатичным. А он будет, потому что они даже сигареты одинаковые курят, только Юрий без кнопок, а классику. Будешь ждать своего поджигателя из тюрьмы, «Camel» с желтой кнопкой в передачках таскать, а потом он, возможно, выйдет условно-досрочно за хорошее поведение и будете вы с ним жить долго и счастливо. — Спасибо за совет, устрою тебе ночное дежурство с Саване в качестве благодарности, — издевательски отвечает Даня, и Денис лишь показывает язык в абсолютно глупом и детском жесте. Даня показывает свой в ответ, а потом вздыхает, делая еще пару глотков кофе — Я не влюблюсь в преступника, Денис. У меня принципы.

***

— Все на месте? — спрашивает Константин и отвлекается от экрана компьютера, обводя всех быстрым взглядом — Результаты из больницы пришли, но мы начнем с Зинаиды. Юр? — Да читай уже, я в норме, — Юрий расслабленно откидывается на спинку стула, но Даня подмечает сероватый оттенок его кожи и воспаленные, будто после бессонницы, веки — Мне самому интересно, что навертела эта дура. — Тут только судебные заключения и прочее, ничего о том, где и когда она рожала, — Константин замирает ненадолго, вчитываясь в строки информации на экране, и сосредоточенно хмурит широкие брови — Ее судили по шестьдесят девятой статье семейного кодекса. Она была лишена родительских прав, но почему-то только на сына, лишать опекунства над сестрой ее не стали. Выходит, ребенок рос в детском доме с четырех лет.       Даня лишь поджимает губы, пару раз бездумно кивая куда-то в пустоту своим мыслям. Он пару раз вел дела в детских домах и помнит их очень хорошо — то во время драки группа парней забьет ребенка до смерти, то воспитатели морально и физически избивают детей. А его начальник в Химках работал над изнасилованием девочки воспитанниками одного из детских домов, которое повлекло за собой самоубийство. И Даня помнит все фотографии с мест преступлений, помнит, как допрашивал воспитателей и детей, сколько мольб, истерик и проклятий наслушался в свой адрес. Всех этих свидетелей и подозреваемых объединяло одно — попытка дать взятку, замять, по их словам, «Очередной несчастный случай». А самое ужасное то, что все это — дети, психика которых может сломаться от одного, с первого взгляда мелкого и не значащего ничего происшествия. И то, что с четырех лет парень воспитывался в детском доме, может объяснить не только его тягу к криминалу, но и то, что всеми его жертвами являются мужчины, которые так или иначе издевались над женщинами и детьми. Внутри лениво шевелится какое-то странное уважение, жалость и понимание, и такой же набор эмоций Даня видит и в черных глазах Юрия. — У нас есть его ФИО и адрес детского дома, в котором он воспитывался. Мне отослали электронный дубликат его медицинской карты, — Константин вновь стреляет в Юрия осторожным взглядом, но тот лишь уверенно кивает. Да, Даня все еще ему поражается — Татищев Сергей Юрьевич. Она умудрилась дать ему твою фамилию и отчество. — Нужно отправить запрос в детский дом, — Даня вновь поворачивается к сидящему рядом Юрию и толкает его колено своим, заставляя поднять рассеянный взгляд — Мы близки к нему. Осталось совсем немного, максимум месяц, и он будет у нас. — В детский дом придется ехать, — вздыхает Константин и поддавшись, видимо, привычке, чуть отодвигает от себя компьютерную мышку — Томин, займешься? Бери машину со стоянки. — Давайте я? — вызывается Даня, закидывая ногу на ногу, и Денис рядом лишь усмехается, мол «ну да, кто-то ожидал чего-то другого от этого человека?» — Хочу разобраться. Все-таки, я веду это дело.       Константина долго упрашивать не надо, он лишь записывает на бумажке адрес и имя директора детского дома, одним строгим взглядом осаждая подорвавшегося Юру. А вот Даню не останавливает никто и ничто, поэтому он, сжимая пальцами бумажку и быстро проверяя все необходимое по карманам, выходит сначала из кабинета, а потом и из участка, залезая в первую попавшуюся рабочую машину. Они обычно стояли открытые, а ключи уже были вставлены в замок зажигания на случай экстренного вызова. Поэтому сейчас Даня абсолютно беспрепятственно уселся на водительское сидение и, проверив во внутреннем кармане пальто, который вшивал сам и который может спокойно уместить в себе банку энергетика и бутылку воды одновременно, наличие нужных документов — водительских прав, ксивы и паспорта.       Татищев Сергей Юрьевич. Почему, а главное — как она записала ребенка на Юрия, если в свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит прочерк? А прочерк стоит, Даня в этом точно уверен, иначе после лишения Зинаиды родительских прав опека попыталась бы связаться с Юрием, а не отправляла ребенка в детский дом. Связи или взятка — вот ответ, много ума не нужно, чтобы прийти к нему. Но один вопрос остается открытым — что было в ее девичьей голове, что она решила оставить такое напоминание. Любовь? Тогда почему она не сказала Юрию, что оставит ребенка, зная, что в таком случае у них есть шанс сохранить хоть какие-то отношения? Даня неплохо разбирался в человеческой психологии, мог понять какие-то скрытые мотивы того или иного поступка, но эта ситуация казалась ему абсолютно не решаемой.       Три часа поездки пролетают как-то мимо во всех этих размышлениях, в которые Даня, вообще-то, влезать не хотел. И вот он уже паркуется возле детского дома «Надежда». Расположение у заведения хорошее — центральный район города, недалеко находится сквер, да и само здание выглядит ухоженно и приятно. Даня кое-как выпрямляется в машине, лопатками упираясь в спинку сидения, и отстегивает кобуру, бросая ее на пассажирское сидение. Зачем-то снова нащупывает удостоверение во внутреннем кармане и только тогда выходит из машины, едва не забыв забрать мобильный, который использовал в качестве навигатора. Бежевое здание кажется довольно крупным, с ухоженным двором и поразительно чистым и ровным асфальтом, клумбы и сосны, все как положено. Даня не любит детские дома, вот с детства его изнутри начинала придушивать какая-то странная тревога, когда они с отцом просто проезжали мимо. А теперь он, держа лицо холодным и невозмутимым, уверенно идет в здание.       В холле его встречает группа подростков, делающих вид, что присматривают за более младшими детьми, из всех коридоров слышится детский смех и громкие разговоры, а из столовой пахнет рыбными котлетами и компотом. Подростки, лет по пятнадцать, примерно, встречают его не самыми дружелюбными взглядами, но он смотрит на них сверху-вниз абсолютно спокойно. Даня боится подростков и не любит оставаться с ними один на один, пусть и не признается в этом никому и никогда. Негоже ему, хранителю правопорядка, который пару трупов за свою карьеру уже повидал, бояться каких-то детей. — Извините, молодой человек, — слышится позади женский голос, и Даня оборачивается, встречаясь взглядом с женщиной лет тридцати. Одна из воспитательниц, наверное — Вы по какому вопросу? — Московский Данила Михайлович, полиция, — кивает Даня и, достав удостоверение, терпеливо ждет, пока девушка прочитает всю информацию, хотя имени и отчества ей было бы достаточно — Могу я поговорить с директором? — Конечно, идемте, я вас провожу, — тревожно хмурится женщина и, развернувшись, идет в сторону ближайшей лестницы — Позвольте спросить, что произошло? — Хочу поговорить по поводу одного из бывших воспитанников, — как-то расплывчато отвечает Даня, поднимаясь по немного крутоватым для детского дома порожкам — Не имею права разглашать больше информации, простите.       Девушка лишь кивает и, поднявшись на второй этаж, стучит в самый ближайший кабинет. Ответа нет примерно полминуты, а потом из-за деревянной двери доносится мужское «войдите», и девушка открывает дверь. Мужчина — довольно пожилой и худой старик с седыми волосами, между которых проглядывают черные пряди — смотрит на Даню вопросительным, почти недовольным взглядом, и откладывает на стол шариковую ручку. Девушка, которая сопровождает его, коротко объясняет ситуацию, называя директора Виктором Николаевичем, и оставляет Даню один на один с незнакомым мужчиной, не сильно внушающим доверие. — А хотел бы поговорить по поводу Татищева Сергея Юрьевича, — Даня прыгает с места в карьер и присаживается на кресло перед письменным столом — Вы помните такого. Кажется, должны. — Сережу чтобы забыть еще лет пять понадобится, — вздыхает мужчина и отходит к огромному стеллажу почти во всю стену, заполненному папками — Парень шебутной был, житья не давал никакого. В четыре года поступил, мать у него проституткой была, он к нам с синяками поступил. Может просто бегал и падал, а может ухажеры мамы его себе позволяли очень многое. Лет до девяти спокойный был, а потом понеслось. — Я попрошу ни о чем не умалчивать, — Даня кивает, когда Виктор протягивает ему папку, но открывать ее не спешит — Меня интересует только Сергей. Все происшествия и драки мне по боку, но они могут помочь составить его психологический портрет. — Я и говорю, лет с девяти по наклонной пошел, — мужчина тяжело садится обратно в кресло и опускает глаза в нижний правый угол, вспоминая — Драка на драке. Так ведь сцеплялся со всеми подряд: и с ровесниками, и со старшими ребятами. Но это не удивительно, если честно сказать. Он ребенком активным был, но добрым, со всеми играть и дружить хотел, про танки мог сутками рассказывать, особенно к старшим ребятам лез. А те его задирать начали, вот он и пошел по наклонной. К слову, зачинщиком всегда именно он и был. Закурил в десять, мы его как только не гоняли, он все назло будто делал. А у него потом еще с легкими проблемы были. — Совсем друзей у него не было? — Были, почему, — Виктор усмехается без особого веселья, и Даня выжидающе хмурит тонкие брови — Девчонка одна, Вероника, кажется, только год назад выпустилась. И парень, Никита. В десять поступил, потому что его отец временно отдал, пока на заработках был, а через три года забрал. Но с Татищевым и Вероникой они общались, троица неразлучная была. Сереже после драк со старшими дважды приходилось скорую вызывать, он Никиту с Вероникой защищал постоянно, слова лишнего про них сказать не давал.       Даня лишь поджимает губы и опускает взгляд на синюю папку в руках. Конечно, как и требовалось ожидать, сладкой жизни в детдоме у него не было, зато своим друзьям он пытался ее обеспечить. Жалости снова нет, у Дани это чувство, кажется, вообще атрофировалось, но что-то другое, такое же темное, но почему-то теплое все-таки шевелится в груди. Парень уже представляет тетрис из психологических травм, которые собрались в голове Сергея, а сажать его на довольно хороший срок хочется все меньше и меньше. Невольно проникаешься каким-то странным сочувствием и доверием. — Могу я попросить у вас копию всех его рекомендаций, документов и вообще всего? — спрашивает Даня — Да вот эту папку и забирайте, — пожимает плечами мужчина — Это и есть копия. Там ксерокопии паспорта, свидетельства о рождении, рапорты о всех драках и стычках и прочее. — Спасибо большое, — кивает Даня и встает на ноги — До свидания.       Даня ответа не дожидается, просто выходит из кабинета и, прижимая папку к груди, быстрым шагом спускается по порожкам. На детей никакого внимания не обращает, просто несется в машину и, захлопнув дверь, открывает папку на первой странице, тут же встречаясь взглядом с серьезными черными глазами восемнадцатилетнего Сергея. Сделали паспорт, сменили фотографию и сразу выпустили из детского дома — классическая схема. И ведь действительно, почти что копия Юрия — такая же бледная кожа сероватого оттенка, худое, но словно чуть более вытянутое лицо. Из различий только более широкие брови без шрама, более заостренные внутренние уголки глаз и нос, кажется, чуть меньше. Даня смотрит на молодое лицо, порядком повидавшее жизнь, и хочет встретиться с ним лицом к лицу как можно скорее.       Даня быстро скользит взглядом по записям, рекомендациям воспитателей, ксерокопиям некоторых больничных справок. Пара переломов, множественные ушибы и ссадины, рассечение предплечья, простуды, бронхит и анемия. Набор курильщика с плохой генетикой собран почти в полном составе, разве что рак легких достался отцу. Даня откладывает папку и включает навигатор на мобильном, устанавливая его на подставке, и только после этого набирает номер Константина, включая громкую связь. — Да, Данила Михайлович, — отвечает Константин как-то устало — Как все прошло? — Везу папку с его личным делом, — отчитывается Даня, выезжая с парковки — Из всего детского дома у него только двое друзей было, грубо говоря. С девяти лет дрался со всеми подряд, компанию свою защищал, после драк дважды приходилось скорую вызывать. Он почти что копия Юрия. — Понятно, — выдыхает мужчина в трубку, и Даня кивает непонятно чему — Юра тут на нервах весь. Он спрашивал, можем ли мы не сажать его сразу или скостить срок. — Он и у меня спрашивал, — отвечает Даня. Юрий довольно ранимый и эмоциональный, надо признать, и его желание познакомиться с сыном совсем не удивительно, как и подсознательная тяга его уберечь и защитить. Отцовский инстинкт у всех выражен по-разному, а у Юрия он развит сильнее, чем инстинкт самосохранения — Я думал над этим, и мы можем кое-что сделать. Но нужно для начала поймать Сергея и допросить, оттуда будем отталкиваться. Расскажу, когда приеду. — Спасибо.       Даня не понимает, за что его благодарят, и не понимает, почему ему действительно хочется выполнить просьбу Юрия. Не понимает и того, в какой момент «недоделанные идиоты» в отделе сменились на чувство странного уюта, а раздражение от выходок Татищева и Томина — на веселье. В Химках Даня приходил на работу и не общался толком ни с кем, разве что обсуждал что-то по делу. Это была чертова рутина. А дружеская атмосфера этого места со временем начала притягивать. Даня не имел привычки привязываться к людям и местам. Но и уезжать уже не так уж и хочется.

***

      Если дорога до Челябинска в размышлениях о поступке Зинаиды прошла быстро, то обратный путь казался Дане бесконечным из-за навязчивого желания поскорее приступить, поскорее найти, поймать. Ненавязчивая музыка из радио не спасала, классика лишь усугубляла, какая-то кальянщина раздражала, и к концу поездки из динамиков радио, пуская по панели вибрацию, играл Король и Шут вперемешку с каким-то роком. Только смысла от них уже не было, потому что Даня, не успев толком припарковаться, схватил пояс с папкой и едва не бегом ворвался в здание, споткнувшись на входе. Когда дело сдвигалось с мертвой точки, он превращался в ребенка, которому почти жизненно необходимо было делать-делать-делать, чтобы лучше, больше и быстрее. Возможно, чтобы его похвалили за старания и такое рвение к работе, возможно, немного душевности тоже не помешало бы. — Тихо, спокойнее, — осаждает перевозбужденного парня Илья и отставляет на стойку кружку с, судя по запаху чабреца, чаем — За вами погоня что ли? — Да какой там, — отмахивается Даня и поднимает вверх папку, откидывая пояс с кобурой на стойку и едва не снося ту самую кружку — Личное дело Сергея из детского дома. Константин с Юрием где? — В кабинете, — отвечает Татьяна, поправляя Саване ворот белой водолазки — Константин Петрович там следит, чтобы Юра не бегал курить каждые три минуты. Лучше постучитесь перед тем, как войти. — Тань, ты говоришь глупости, — недовольно хмурится Анна, поправляя синий шелковый бант, стягивающий рыжие волосы в хвост — Прекращайте шутить на эту тему, они нормальные.       Даня лишь приподнимает брови, переглядываясь с Томиным, который одними глазами дает понять, что шутки далеко не просто так появлялись, но парню как-то не хочется копаться в отношениях и прочем грязном белье своего начальника. Он просто подхватывает папку и все-таки стучит пару раз по двери нужного кабинета, после чего просто заходит в комнату, держа папку на уровне груди. Он воодушевлен до предела, и ему абсолютно плевать, как там кто и кого поддерживает и утешает. И абсолютно плевать на то, как Юрий, сидя на стуле рядом с начальником, активно жестикулирует, закинув ноги Константину на бедра, пока тот сосредоточенно печатает что-то на компьютере. — Уже вернулись? — спокойно спрашивает Константи и откидывается на спинку своего кресла, кладя широкую ладонь Юрию чуть ниже колена — Я позову остальных. — Секунду, — Даня берет стул и пододвигает чуть ближе к Уралову, мимикой показывая Юрию, что его не волнует его взаимоотношения с начальством, но эту историю он был бы не против услышать — Пощадите моральное здоровье Юрия, давайте для начала бегло разберемся данным составом, а подробности я расскажу уже при всех. — Данила Михайлович дело говорит, — важно кивает Татищев, пододвигая папку к Константину, и все-таки садится ровнее — Пощади мою нервную систему, Костян. Давай, открывай, зачитывай, и я с чистой совестью пойду Катюху с продленки забирать.       Константин лишь вздыхает, взглядом давая понять, что в этой комнате происходят какие-то детские игры в шпионов, но все-таки открывает папку на первой страничке и с минуту разглядывает фотографию. Иногда косится на Татищева, будто ища сходства, а Даня сидит и считывает их эмоции, будто учебник по химии за восьмой класс. Вроде и понятно все, но над чем-то все равно приходится задуматься. Юрий на фотографию смотрит как-то глупо, хлопает ресницами и, поджав губы, начинает быстро бегать взглядом по всей фотографии. И с первого взгляда и не скажешь, что этот человек столь раним и впечатлителен. К слову, о Дане тоже нельзя сказать, что он иногда бывает нетерпелив и не соответствует собственному характеру, поэтому сильного удивления парень не испытывает.       Константин и сам выглядит каким-то сконфуженным, но пытается держать лицо, медленно перелистывая страницы, чтобы Юрий успел прочитать. А он, кажется, даже не пытается успеть, лишь смотрит в какую-то одну точку и немного хмурит брови. Держится, Даня видит, как подрагивают бледные пальцы от желания закурить, но что-то все равно сдерживает. Изнутри что-то, держит и не дает плюнуть на все и сразу. А Константин, кажется, понимает, что именно, и кладет ладонь Татищеву куда-то между лопаток. — Медицинские заключения прочитай, — просит Юрий и откидывается на спинку стула, складывая руки на груди — Интересно, че у него с наследственностью. — Из хронических болезней только анемия и бронхит в следствие чрезмерного употребления табака, — послушно зачитывает Константин, и Юрий лишь кивает, ни капли не удивившись. А чему удивляться, если на месте каждого преступления он оставлял окурки — Остальное по мелочи, классика для детдомовских мальчишек. Простуды, переломы, ушибы со ссадинами, сотрясение. — Мои гены, — усмехается Юрий без особого веселья, и Даня лишь вскидывает брови, показывая, что этот цирк со взрослыми людьми, работающими в полиции, не прокатит — Все, парни, мне действительно за ребенком пора ехать. Обещаю, что не буду курить…ну, теперь уж вам обоим обещаю, видимо. Костян, тебе в любом случае Катька скрысит все, если я закурю, так что не переживай. Данила Михайлович, от души благодарю за содействие и понимание. — Он не в порядке, — выносит свой вердикт Даня, глядя на уже закрытую дверь кабинета, и Константин подтверждает его слова кивком — Идите за ним, Константин Петрович. Я всех ознакомлю с этой папочкой и попрошу кого-нибудь разослать ориентировки в отделения полиции, обязательно попрошу прикрепить к ориентировкам свой номер.       Даня знает, как важна чужая поддержка в любой ситуации, а в ситуации Юрия она практически жизненно необходима. Не только поддержка, но и помощь моральная и физическая, а еще присмотр за требующим никотина больным организмом. С заболеваниями по типу онкологии шутки плохи, Даня знает об этом, к счастью, лишь понаслышке.

***

      Дане казалось, что Серега, как его почти ласково прозвали в отделе, просто испарился, закопался куда-то под землю и сидит там счастливый, поедая тушенку и консервированные персики. Как, собственно, объедается этими персиками и Даня, просиживая в отделе третье дежурство подряд. Он, как ведущий следователь и в общем хороший мальчик, вызвался работать в ночь и быть в быстром доступе днем. И это та работа, о которой он мечтал — сидеть в пустом отделе полиции, смотреть какие-то фильмы по рабочему компьютеру и если не пить кофе, то наедаться консервированными персиками и так заботливо приготовленными Денисом салатами или макаронами. А потом лечь спать на диванчик в своем кабинете часика в четыре утра и дожидаться, пока тебя разбудит кто-нибудь из сотрудников, которому посчастливилось прийти первому. Обычно это были либо Константин, либо Анна.       Но именно сегодня, когда Даня решил разнообразить свою рабочую рутину маленькой бутылочкой хорошего коньяка, кто-то сверху решил, что трех дней прокрастинации будет достаточно. часы показывали половину первого ночи, и Даня, забравшись на кресло в своем кабинете с ногами и решив пересмотреть непонятно за что любимый его отцом «Бандитский Петербург». Хотя, первая часть ему тоже нравилась, чего уж греха таить, да и в общем сюжет был неплохой. И, стоило ему потянуться за бутылочкой спиртного, что почти соблазнительно ждала его на краю стола, как мобильному нужно было обязательно затрезвонить на весь отдел. Даня даже не смотрят, звонят ему на рабочую сим-карту, или на домашнюю, он просто почти раздраженно принимает вызов, крепко прижимая телефон к уху. — Московский Данила Михайлович? — спрашивает мужской голос на том конце провода, и Даня выдает короткое «Да, слушаю» — Ваш номер был прикреплен к ориентировке. У нас есть информация по местоположению преступника. — Отправьте на этот номер сообщение с координатами, я выезжаю, — твердо говорит Даня и встает на ноги, хватая со стола пояс с кобурой — Сделайте звонок Уралову Константину Петровичу после того, как вышлите мне адрес. — Так точно.       Даня сбрасывает вызов и, небрежно бросив мобильный в карман брюк, быстро завязывает пояс отстегивает кобуру от пояса и пристегивает к собственному ремню. Почему-то так ему гораздо удобнее, но об удобстве сейчас речи не идет. Даня, забыв про пальто, вылетает из отдела в одном пиджаке поверх футболки и запрыгивает в одну из машин на стоянке, нажимая на клаксон, чтобы подать знак мужчине в сторожевой будке. Тот лишь машет рукой в небольшое окошко, и Даня, быстро выстроив маршрут на навигаторе, трогается с места.       Внутри кровь смешивается с адреналином в соотношении один к к одному, Даня не боится жать на педаль газа, маневрируя на пустой дороге городка, не стесняется обгонять других разленившихся водителей и лишь усмехается, если слышит вслед самые искусные проклятия и оскорбления. Ну да, машина же гражданская, без проблесковых маячков и надписи «полиция» сбоку. Не спешил бы так, уже давно бы вышел и ткнул им всем прямо в лицо своей московской ксивой, чтобы смотреть свысока на то, как все эти лицемеры начинают сбивчиво извиняться и оправдываться глупым «не знал». Не любит Даня людей, и все тут.       Даня даже не сразу признает в своем конечном пункте уже смутно знакомый дворик с тропинкой вглубь кустов, а признав, замирает на полушаге. Не бывает таких совпадений, даже в глупых девичьих сериалах. Зато, если заглядываться на русский кинематограф, специализирующийся в основном на сериалах про ментов, то смело можно утверждать, что либо его пытаются обвести вокруг пальца, либо поймают и будут пытать где-нибудь в подвале того старого заброшенного домика. Только вот в реальной жизни это звучит почти как бред, и Даня достает мобильный из кармана, набирая номер Константина. — Вы на месте? — с места в карьер начинает Уралов, и Даня бросает тихое «Да» — Я отправил Томина и Турскую, они должны прибыть минут через десять-пятнадцать. — Если Сергей еще здесь, то за это время он спокойно уйдет, — рассуждает Даня вполне логично — Я пойду и проверю тот дом. Не думаю, что он отсиживается в нем, но не исключено, что смогу найти какие-то улики. — Осторожнее там, — дает напутствия Константин почти что по-отцовски, и Даня лишь беззвучно усмехается — Удачи.       Даня сбрасывает вызов и, запихнув мобильный поглубже в карман, достает из кобуры пистолет. Сердце ускоряет свой темп, провоцируя тахикардию, и надпочечники вырабатывают адреналин с бешеной скоростью, делая зрение лишь резче и четче. Быстрая проверка на наличие патронов, и Даня идет вглубь кустов, на которых уже появляются почки. Скоро пройти через них будет казаться почти невозможным, но сейчас Даня идет, не обращая внимания не неприятно бьющие по животу ветки, слышит каждый шорох, собственные вдохи кажутся слишком громкими, до невозможности. Сзади никого, впереди — заброшенный дом и возможная цель, а вокруг — темнота и кусты. Даня сжимает пистолет крепче и позволяет себе прикрыть глаза, чтобы немного успокоить сбившееся дыхание и обеспечить организму немного кислорода. Плохая идея. Даня теряет бдительность.       Чье-то предплечье с силой давит на кадык, заставляя откинуться назад, и лезвие ножа очень остро ощущается у спины между лопаток, прямо там, где сердце. Пытаться вырваться будет равносильно добровольному подписанию смертного приговора, и Даня просто замирает, пытаясь перекричать страх в собственной голове вариантами, как выбраться из ситуации. Тысячи идей разом, и ухватиться не получается ни за одну, пока чужое дыхание, пропитанное табаком, шумит вместе с кровью в ушах. Предплечье незнакомца скользит по Даниной шее, и через долю секунды его гортань уже сжимают сгибом локтя. — Я же обещал встречу, — шепчет низкий голос прямо на ухо, и Даня чувствует, как от мурашек сводит всю левую часть тела — Послушай моего совета и пиздуй обратно. Пообнимались, и разойдемся, как в море корабли. — Ты обещал сдаться, — тем же шепотом отвечает Даня, стараясь потянуть время и не делать резких движений — Знал, что мы тебя уже ищем, да? — Да, Виктор Николаевич звонил мне и спрашивал, что я натворил, — Сергей отвечает,но бдительности не теряет, нажимая ножом на спину чуть сильнее каждый раз, когда Даня хоть как-то дергается — Мне захотелось увидеться, чего уж греха таить. Я вас видел несколько раз, вы очень невнимательный любитель консервированных персиков. Слушай, я, вообще-то, и не против так постоять, но при других обстоятельствах.       Даня понимает, что нельзя его отпускать, нельзя идти на поводу и просто расходиться. Нужно держать до прибытия Ильи и Татьяны, хоть на шею ему вешаться, но удержать. Говорить, драться — да что угодно, хоть флиртовать в ответ. Не только о раскрытии дела идет речь, Даня, почему-то, вспоминает о Юрии и о своем обещании поймать этого парня как можно скорее. Московский почти машинально сжимает пальцами чужое предплечье, смотря строго перед собой, но Сергей на это даже смешком не реагирует. Немного осталось, несколько минут всего, нужно растягивать моменты как можно сильнее. Чужая рука немного сильнее сдавливает горло, и дышать становится чуть сложнее и более дискомфортно, но вполне возможно. — Ты думаешь, что я идиот, раз записочки тебе оставлял? — Сергей говорит уже не шепотом и звучит более раздраженно, и Даня поджимает губы. Это плохой знак — Я прекрасно понимаю, зачем ты тут со мной базар разводишь. Я говорю тебе лишь одно: прекращайте свое расследование и угомонитесь наконец. Я делал все на заказ, а сейчас лавочка прикрывается. Я со своей анемией не способен на людей нападать. — Так зачем начинал? — цедит Даня сквозь зубы. Давление ножа на спину ощутимо уменьшается, и это дает шанс на маневр. Нужно еще немного — Скучно стало? — Тебя не должно это ебать, — одно движение, и Сергей способен просто взять и свернуть Дане шею, и это осознание распаляет обоих, но Татищев лишь сильнее сжимает Данино горло сгибом локтя — Я предлагаю последний раз, от этого зависят мои дальнейшие действия. Либо я сбегаю, либо ухожу.       Пора. Даня знает, что пора, и с силой бьет локтем назад, одновременно ударяя каблуком ботинка Сергею прямо по пальцам ног. Хватка на шее исчезает и нож выпадает из чужих пальцев, с тихим мягким хлопком ударяясь о притоптанную землю. Даня пытается с собственным организмом работать в дуэте и резко оборачивается. Успевает до того, как первая волна боли пройдет и Сергей сможет дать отпор и сбежать, но можно было бы, кажется, не спешить. Заболевание говорит о своем, и Татищев, глухо кашляя, кое-как удерживает себя на ногах, глядя на Даню исподлобья. Его глаза смешиваются с общей ночной темнотой, и в них красными звездами мерцает почти что чистая ярость. У Дани времени на рассматривание чужих глаз нет, он подходит ближе и хватает Сергея за плечо, уже готовясь вывести отсюда.       Только вот он оказывается куда упрямее, чем Даня надеялся, и в следующую секунду Московский уже делает нетвердый шаг назад, хватаясь за разбитый нос. Сергей предпринимает попытку бежать, но Даня стреляет в землю рядом с его ногами, вынуждая остановиться. Нет, так просто он этого парня не выпустит. Сергей замирает на месте и разворачивается, держа палец под носом. Анемия и перепады давления порой дают о себе знать носовым кровотечением. Татищев скалится. приподнимая руки на уровне груди, позволяет крови из носа заливать губы, и Дане ну абсолютно не уютно. Будто находится перед душевно больным человеком с шизофренией и еще парочкой симптомов. В любом случае, он чуть опускает пистолет и делает шаг вперед. Одно нажатие на курок, и острое колено у Сергея будет прострелено едва не насквозь. — Ладно, господин великий следователь, — усмехается Сережа, протягивая Дане руки, и кончиком языка слизывает капли темной крови с губ — Арестовывайте, так и быть. Надеюсь, что допрос будете проводить именно вы. — И никто иной, — Даня, вспоминая, что по глупости оставил наручники в машине, просто хватает Татищева за запястье и, заставив развернуться к себе спиной, хватает его вторую руку — Одна твоя выходка, и я выстрелю, Сергей Юрьевич. — Пока что стреляете вы только глазками, — Сережа первый начинает идти к выходу из кустов, будто больше всех хочет попасть в отдел, и Дане не остается ничего, как идти за ним, крепко сжимая тонкие и, как оказалось, холодные запястья — Представитесь может?       Даня ничего не отвечает, лишь толкает Сережу вперед и подводит машине. Из-за поворота выезжает смутно знакомая иномарка с проблесковыми маячками, и Даня, ожидая подмогу с наручниками, ребром ладони, которой сжимал пистолет, давит Сереже чуть ниже седьмого шейного позвонка, заставляя улечься грудью на капот. Татьяна даже не паркуется, выпрыгивает из полицейской машины, сжимая пальцами наручники, и Даня с чистой совестью отходит в сторону, пальцами утирая уже подсохшую кровь под носом. Бил Сергей прицельно, будто на Дане карта была размечена. Недостаточно сильно и метко, чтобы сломать, но достаточно, чтобы попасть по хрящу и вызвать кровотечение. А вот у Сергея из носа до сих пор хлещет, но он послушно лежит на капоте автомобиля, пока Татьяна застегивает наручники на его руках, и смотрит строго перед собой. Без какой-либо эмоции, но выглядит так, будто при возможности убьет тут всех к чертовой матери, и даже бровью не поведет. Даня смотрит на него и хмурит брови, когда Сергей бросает ответный взгляд, вновь растягивая перепачканные кровью губы в улыбке. — Ты как, Данила Михайлович? — слышится рядом голос, и Даня поднимает голову, смотря на обеспокоенного Илью — Нормально? — Да, все отлично, — кивает Даня и смотрит на то, как Татьяна рывком заставляет Татищева разогнуться — Сажайте ко мне в машину. — Он действительно его блядская копия, — пораженно шепчет Илья, когда Сережа скрывается в салоне — Поверить не могу, что это его гребаный сын.       Даня на это ничего не отвечает, лишь в двух словах пересказывает Илье с Татьяной процедуру задержания и молча садится в машину, напрягая нижнюю челюсть. Он, упиваясь адреналином, будто наркоман, успел забыть про Юрия, про обещание, про слова патологоанатома о том, что если Юрий продолжит курить и нервничать, то в скором времени попадет к нему далеко не на чай. Даня складывает руки на руле и упирается в них лбом, тяжело выдыхая. Нужно что-то придумать, смягчить удар по нервной системе желательно обоих Татищевых, потому что и Сережа со своей анемией и перепадами давления находится в зоне риска. Сосуды, которые до этого сузились из-за работающих в бешеном темпе надпочечников, начинают расширяться, и Даня чуть хмурит тонкие брови, раздражаясь от шума в голове, а чувство усталости, наоборот, тащит в какую-то апатию. — Ты даже не представляешь, сколько от тебя проблем, — тихо выдыхает Даня, не поднимая головы, и вслепую находит кнопку блокировки дверей — И все потому, что ты просто родился. — И без тебя знаю, — тянет Сережа с усмешкой, но без единой нотки веселья, и Даня, вздохнув, выпрямляется — Ты Данила, значит? — Данила Михайлович, — поправляет Даня, понимая, что слова про рождения были лишними. Он все еще разбирается в психологии — Поделишься своей трагичной историей в отделе.

***

      Даня знал, что за зеркалом Гезелла сейчас находится как минимум два человека, и Константин там присутствует точно. Юрий, скорее всего, сейчас спит, а через пару часов поведет дочь в школу, придет на работу и встретится лицом к лицу со своим сыном. Сергей тоже как минимум догадывался, что они не одни, но все равно смотрел только на сидящего напротив Даню, улыбаясь уголками губ. Дане не привыкать проводить допросы, он способен вести переговоры и по четыре часа, такая практика уже имелась, но почему-то именно с этим человеком все было как-то иначе. Дане не было, как обычно, плевать. Зато дискомфорт и усталость присутствовали с излишком, а расслабленный взгляд черных глаз будто пытался прорваться насквозь через Данин череп, разрывая гудящий мозг напополам. И помогала ему в этом тишина помещения, нарушаемая лишь тихим треском люминесцентных ламп. — Мне начать с ранних лет, или вас интересует что-то конкретно? — спрашивает Сережа, смотря на наручники, приковывающие его запястье к металлическому кольцу в столе — Задавайте вопросы, господин следователь. — Прекрати паясничать, — раздраженно бросает Даня и открывает папку с материалами дела, разглядывая документы и распечатки — Ты обвиняешься по статье сто шестьдесят семь и сто пятнадцать Уголовного Кодекса Российской Федерации, поджог и умышленное причинение легкого вреда здоровью соответственно. На местах преступления были найдены окурки с твоим ДНК, твои приметы описывали многие свидетели и пострадавшие. Без шансов. — Все, допрос окончен? — Сережа вскидывает брови и облокачивается на пластмассовую спинку стула — Теперь в тюрьму?       Даня отрицательно машет головой и закидывает ногу на ногу, склоняя тяжелую голову к плечу. Все-таки, выброс адреналина дал о себе знать, оставив после какую-то измученную апатию. Даня смотрит на Сережу, с которого уже стерли кровь, и в белом холодном освещении комнаты его кожа кажется бледно-серой, как лист бумаги в блокноте. Болезненность, так же, как и у Юрия, видна во всех чертах его острого лица. И в абсолютном отсутствии здорового румянца, и в черных мешках под глазами, и в сухих трещинах на бледных губах, немного кровоточащих. Даня однажды видел фотографию Кати, и ее главное отличие от отца и незнакомого брата — абсолютно здоровый цвет лица, который, Даня надеется, не изменится к восемнадцати годам. — Ты сказал, что работал на заказ. Ты работал один? — задает вопрос Даня, и косится на зеркало, когда Сережа уверенно кивает — А твои друзья? Никита и Вероника, кажется. — Снимают квартиру, живут с хомяком и любят друг друга, — пожимает плечами Сережа — Они не имеют к моей деятельности никакого отношения, абсолютно. Мы не виделись почти три месяца, они сейчас, кажется, даже не на Урале. — Ладно, — Даня устало вздыхает и быстро пишет Уралову, спрашивая, интересует ли их что-то еще, и Константин просит расспросить о прошлом, если получится, то плавно подвести к известии об отце — Тогда давай, как ты и предлагал, с ранних лет. Расскажи все, что помнишь.       Сережа вскидывает брови, на некоторое время теряя свою разноцветную маску, и отводит взгляд в левый нижний угол. Закусывает белые губы, вновь раздражая трещинки, и Даня послушно ждет, разбираясь с распечатками и документами, складывая все обратно в папку. А сам краем глаза все равно следит за Татищевым, смотря на то, как эмоции еле заметно сменяется на бледном лице, что выражается лишь в движущихся губах. — Мне восемь исполнялось, когда мать пришла меня проведать в первый и в последний раз, — начинает Сережа, и Даня, коротко повернувшись на зеркало Гезелла, весь обращается в слух — Подарила машинку игрушечную, небольшую, но не из «Киндера» за пятьдесят рублей. Я спросил у нее тогда, надолго ли я там, а она промолчала. Мне потом эту машинку старшие сломали, я въебал одному из них, а потом отлеживался в медкабинете дня два. — Тебе говорили что-нибудь про отца? — спрашивает Даня и расстегивает первую пуговицу рубашки. Он не любит допросные именно из-за их духоты — Мать, может упоминала. — Я бы въебал и тебе за расспросы, если бы ты не был ментом и я не сидел бы в допросной, — не говорит, а оповещает Сережа, и Даня по блеску глаз видит, что ему не врут — Я вообще понятия «отец» не знаю. Моим отцом был садовник, дядя Максим, который печенье мне из столовой таскал. Все, отца у меня нет, как и матери. Вообще никого. Все, или вы хотите еще покопаться в моей жизни?       В Дане, может, и плещется какое-то сострадание, потому что тон, с которым Сережа говорил о том, что у него никого нет, был уверенным настолько, что легко можно было понять — Татищев, привыкший быть один и не привыкший доверять, убеждает в своем абсолютном одиночестве сам себя. Но и такого наглого отношения он терпеть как-то не привык, и не собирается делать какие-то исключения из-за глупых сантиментов. Даня встает на ноги и подходит к Сереже ближе, разминая спину. Смотрит на него сверху-вниз лишь физически, а на деле не чувствует превосходства, как и какого-то унижения. Они наравне, и это лишь подогревает профессиональный интерес Московского. — А ты никогда не думал о том, почему не знаком с отцом? Почему он не растил тебя? — Даня знает, что делает, и знает, на какие рычажки жать. Его задача — вывести Сергея на эмоции, потому что именно во власти эмоций человек неосознанно показывает настоящие переживания, настоящего себя — Никогда не хотел встретиться и поговорить с биологическими родителями? Спросить, почему они тебя не растили? Спросить, зачем ты вообще родился?       Тактика срабатывает безотказно, Сергей смотрит в голубые глаза всего пару секунд, а потом приподнимается и рукой, свободной от наручников, хватает Даню за тыльную сторону шеи, заставляя наклониться к себе. Он дергает резко и грубо, Даня слышит, как хрустит пара шейных позвонков. Одной рукой Московский опирается о спинку стула, а второй — о стол, всем своим видом показывая, что такие фокусы на него не действует. А Сережа смотрит ему в глаза, почти выплескивает злость и раздражение из сухих век, и глубоко дышит. Его нижняя челюсть заметно напряжена, а холодные пальцы давят на какие-то точки, заставляя Даню резко втянуть носом воздух, терпя острую боль. Слишком хорошо этот парень знает анатомию, раз безошибочно находит подобные места. — Ты не должен быть таким идиотом, раз работаешь в полиции, — шипит Сергей сквозь плотно сжатые зубы, и Даня отчетливо слышит запах табака и сладковатого одеколона. Как и отчетливо видит в глубине бездны чужих глаз прослойку из детского желания иметь нормальную семью, нормальную жизнь — Я ненавижу говорить одно и то же дважды, но ты мне нравишься, поэтому я повторю. У меня нет никого. И я замечательно себя чувствую.       Даня молчит в ответ, спокойным взглядом плывя по бледному лицу перед собой, и Сережа отпускает его шею, садясь обратно как ни в чем не бывало. Его напряжение выдают лишь беспокойные пальцы, не оставляющие в покое металлическое кольцо, и Даня кивает сам себе. Человек, который замечательно себя чувствует в мнимом одиночестве, не стал бы реагировать так бурно, а там, возможно, вообще не отреагировал бы. Только вот в друзья этому Сергею Даня не нанимался, поэтому он просто отходит на пару шагов и опирается ладонью на стол, другой рукой потирая ноющую шею. После такого насыщенного дня нужно будет сходить к врачу и взять рецепт на хорошее обезболивающее. И успокоительное. — Еще немного, — предупреждает Даня и вращает головой, разминая шейные позвонки — Тебе было плевать, когда ты пробивал людям головы? — Я не знаю этих людей, — сухо отвечает Сережа, смотря строго на свое отражение в зеркале Гезелла — Но знаю, что они были ублюдками. Поэтому, да, мне абсолютно плевать на их пустые черепные коробки. К тому же, я знаю, куда и с какой силой бить, и у меня никто не умер. — Ну да, я забыл о твоей гуманности, — Даня вздыхает и тоже оборачивается к зеркалу, замечая, как Сергей бросает на него задумчиво-хмурый взгляд через отражение — Зачем поджигал, оставлял инициалы, улики? — Поджигал и инициалы чтобы знали, что если вернутся к своей «деятельности», то точно так же я способен сжечь не строительный мусор, а машину или дом, а потом и их. А еще мне просто нравится огонь и запах бензина, — Татищев пожимает плечами и поворачивает голову к Дане, но смотрит без издевки или вызова, как до этого, а спокойно и отрешенно, будто собирается о погоде рассказывать — А окурки эти оставлял для пафоса. Так же, как записку. Можете считать меня ебнутым или просто сумасшедшим, это как вам больше нравится. — Скорее авантюристом, — так же спокойно отвечает Даня, подавая знак в направлении зеркала, и Сергей лишь усмехается — Мы пока что не будем передавать тебя в суд. Пока посидишь у нас в одиночке, я завтра зайду и, возможно, все объясню.       Сергей лишь кивает немного неуверенно, явно ожидая, что утром сообщат о его поимке и потом начнется долгий и нудный судебный процесс, но его ожидания не оправдались. Он смотрит на вошедшего Микува спокойно и послушно заводит руки за спину, когда парень отстегивает наручник от кольца в столе. Даня тоже смотрит немного сконфуженно, не ожидая от преступника, которого ловили около года, такой послушности. Но Сережа лишь пожимает плечами и, перед тем, как выйти из допросной, как-то дружелюбно и немного даже игриво подмигивает, вызывая у Московского веселую усмешку. — Его знакомство с Юрой будет проблематичным, — выносит очевидный вердикт Константин, с каким-то тревожным сожалением поджимая губы, когда Даня выходит из допросной — У вас интересные методы. — Психология, — коротко комментирует Даня, вспоминая о бутылке коньяка в кабинете — Могу я поехать домой и поспать? — Разумеется, — кивает Уралов, и Даня кивает в ответ в знак благодарности — Но вы, кажется, обещали ему зайти завтра. Хотите подготовить ко встрече с отцом? — Для начала втереться в доверие, чтобы он чувствовал себя спокойнее в моем присутствии. Я буду находиться рядом во время его знакомства с Юрием и это может помочь уменьшить его эмоциональный всплеск и избежать нежелательных скандалов и стычек. Завтра расскажу о своем плане. Мы обещали Юрию не сажать его сына, и у меня есть кое-какая идея, где в выигрыше останутся даже СМИ. — Данила прямо психолог, — усмехается Илья и тут же тушуется под осуждающим взглядом Татьяны — Да че ты, Танюх, я ж по фактам сказал. Это была похвала! Кстати, мы когда с драмой разберемся, Константин Петрович, отметим закрытие сложного дела?       Константин кивает в ответ, и Даня, усмехаясь, идет к себе в кабинет, чтобы взять вещи и отправиться домой к спящему Денису. Его организм тоже требует сна, а нервная система — разрядки, поэтому идея с внеплановым корпоративом ему очень даже понравилась.

***

      Сереже в одиночной камере было, на самом деле, не так уж и плохо. Кровать, раковина с унитазом и подобие столика, прикрепленное к стене, каша на завтрак. Разве нужно ему еще что-то для счастья? Разве что интерьер сменить, потому что этот тошнотворный зеленый оттенок немного раздражает, давит на глаза будто изнутри и не приносит ничего, кроме чувства странной подавленности. А может подавленность эта не от интерьера и антуража. Сережа вымотан эмоционально, застыл в этом состоянии около недели назад и никак не выберется, сил справляться с самим собой и свои мыслями и чувствами с каждым днем все меньше и меньше. А вчера этот гадский следователь взял и вытащил остатки самообладания и эмоций своими голубыми глазами, зацепился ими за мозг, словно крюком, и пускал кровь, расковыривал рану все сильнее и сильнее.       Сережа считал его интересным. Наблюдал какое-то время издалека за плавными, но верными движениями; за ровной осанкой и за повадками. И его воодушевленные метания видел, и его сосредоточенность при выборе консервированных персиков, когда действительно случайно заметил в круглосуточном продуктовом. А вчера увидел его достаточно близко, чтобы влезть на пару секунд в самую глубину этих голубых глаз и холодными руками разворошить часть мыслей и эмоций. Вчера их моральное состязание оказалось действительно ожесточенным, но победителем не вышел никто.       Сережа переворачивается на спину, лежа на скрипучей койке, и смотрит в покрытые трещинами сероватый потолок сквозь пальцы. Вчера он получил сильный урон словами о родителях. Познакомиться, поговорить? Сережа хотел, да, хотел встретиться с матерью и посмотреть в глаза, просто спросить, зачем она родила его и не утопила в ведре, как котенка. Зачем позволила ему, слабому и недоношенному, появиться на свет и выжить. Сейчас он вырос, морально закалился благодаря воспитателям, которые строго раз в два дня напоминали мальчику, что он приносит одни проблемы только лишь существованием; сейчас он способен постоять за себя и способен быть один, без родителей, без пары и с парочкой друзей где-то в Сибири.       Отец. Сережа этого незнакомого Юрия не ненавидел, почти что даже не винил, но если бы у него появилась возможность встретиться, то наверняка отказался бы. Парень привык, что он был не нужен, а сейчас ему двадцать, и с какого перепуга он понадобится кому-то сейчас? Зачем он понадобится какому-то мужику, который уже однажды его бросил? Сережа отца не винит, но был бы не против дать ему в нос один разок, а потом еще матери и акушерам. Разве они, спасая недоношенного ребенка, не знали, что из сына проститутки ничего, кроме угрозы адекватному обществу, не выйдет? Сережа убирает руку от глаз и зубами хватается за израненную костяшку указательного пальца, морщась от шершавой боли. Зато мыслей не так много. — Отдыхаешь? — звучит смутно знакомый голос в унисон со скрипом тяжелой двери, и Сережа со вздохом садится на койке, свешивая ноги на пол — Здравствуй. — И тебе не хворать, — усмехается Сережа, пряча правую руку между колен — Соскучился что ли, Данила Михайлович? — Нет, — пожимает плечами Даня и опирается бедрами о подобие столика — Я же вчера обещал кое-что тебе рассказать. — Ах да, вы же решили не сажать меня моментально, — Сережа кивает пару раз, как бы вспоминая, и отклоняется назад, опираясь спиной о стену — Ну давай, господин следователь, вещай.       Даня лишь закатывает глаза, а Сережа стукается затылком о холодную бетонную стену и спокойно, пусто даже, но все-таки с капелькой интереса скользит по Московскому плавным взглядом. Выглядят они оба так себе — уставшие, тусклые, прямо подстать этой камере, и желающие лишь поскорее закончить весь этот абсурд. Но почему-то все равно тянут, молча и не скрываясь рассматривая друг друга, будто вчера не успели. Взгляд не отводят, даже когда сталкиваются, наоборот, смотрят прямо в глаза, упрямо и твердо, снова ведут какую-то борьбу, и сами не знают, за что борются. И сдаваться никто не собирается, как упрямые дети, знающие, что победу в этой войнушке не одержит никто, но все равно стреляющие друг в друга из кривых палок. И сами себе по итогу занозы оставляют. — У нас действительно есть причина не сдавать тебя в суд сразу, — начинает Даня, отводя взгляд к серому полу — Но она неофициальная. Мы делаем это ради одного из наших сотрудников. — Вот это нихуя себе новость, — Сережа непроизвольно вскидывает брови, садясь ровнее, и с силой нажимает пальцем на искусанную костяшку, поджимая губы — Если вы меня вместо тюрьмы сами грохнуть решили, то так и скажи, я не обижусь. — Нет, Сереж, убивать мы тебя не собираемся, извини уж, — Сережа хмурит брови, услышав от следователя это сокращение своего имени, но позволяет ему сесть рядом на койку — Он зайдет через минут пятнадцать и постарается все объяснить. — Нет, Данила Михайлович, подожди, — Сережа поворачивается к Дане всем корпусом, закидывая ногу на матрас, и все свои силы бросает на то, чтобы бороться с удушающей тревожностью и легким тремором рук — Давай я сначала тебя послушаю, тебе я как-то немножечко доверяю.       Сережа бегает напряженным вопросительным взглядом по Даниному лицу, тоже чуть напряженному, но скорее даже неуверенному, и прикусывает сухую нижнюю губу, трещинки на которой сразу начинают чуть кровоточить. Он чувствует, как холодеют изнутри кончики пальцев, и неосознанно пытается спрятать их в рукава любимой кофты в попытке согреть. Сережа перестает понимать хоть что-то, вопросительно улыбается уголками губ и взглядом дает понять, что эти пятнадцать минут он ждать не намерен. Даня лезет в мобильный, смотрит на что-то, хмуря тонкие брови, и Сережа слегка пинает его в голень носком кроссовка. — Да ничего страшного там не будет. Ты уверен, что именно от меня хочешь это услышать? — всплескивает руками Даня, тихо ударяя ладонями по своим бедрам, и Сережа уверенно кивает, сжимая кулаки — Но тебе не понравится. Он сейчас придет. У нас есть все тесты, чтобы с уверенностью сказать, что это твой отец.       У Сережи внутри будто трескается что-то, тихо и совсем не заметно, но эта трещина может расползтись в любой момент и разрушить все вплоть до самого фундамента. Сережа в эту чушь не верит, полиция просто пытается воздействовать на него психологически, надеется что-то выяснить, вот и все. Не бывает таких вот совпадений в жизни, такой гребаной фортуны нет ни у кого, а у Сережи уж точно. Татищев дышит глубже в попытке немного успокоиться, не хочется опять мучиться от перепадов давления, только вот эти техники дыхания не помогают. Сережа не понимает, что ему сейчас делать, как реагировать, каким окажется его отец. Сереже этого не нужно, ему и одному было замечательно, только вот внутри что-то все равно разрывалось от перспективы встретиться с родителем. Что говорить и как себя вести — загадка сложнее проблемы глобального потепления.       Дверь скрипит тихо, неуверенно и протяжно, и Сережа замирает, пытаясь найти в голубых глазах хотя бы намек на то, что это шутка или какой-то следственный эксперимент, но видит в них лишь напряжение и осторожность. А сам не чувствует ничего кроме странного страха и абсолютной, почти детской растерянности. Будто вокруг миллион дверей, иди в какую хочешь, но на каждой висит мигающая противным красным светом табличка «Нет выхода». И Сережа тычется в каждую, как выброшенный на улицу щенок, и не может открыть ни одну. Позади слышится тихий голос, которого Сережа до этого не слышал, и парень, набрав в легкие побольше воздуха и игнорируя шум в ушах, старается обернуться как можно плавнее и спокойнее. Главное — держать на лице маску. Сорвать ногти, изрезать ладони и переломать пальцы, но маску удержать любой ценой.       Парень оборачивается и смотрит, будто в старое зеркало, чуть искажающее картинку. Мужчина перед ним кажется собственной копией — бледная кожа нездорового серого оттенка, тремор пальцев и расширенные в коктейле эмоций черные глаза. Сережа поджимает губы и медленно встает на ноги, честно стараясь держать лицо спокойным. Он думал, что не винит отца и не злится, а теперь смотрит ему в глаза и почти что ненавидит. В голове все воспоминания накладываются друг на друга, травля, драки, немые слезы и истерики по ночам под одеялом до четырнадцати лет, пока внутри не щелкнуло что-то и слезы не испарились вместе с кровью и потом после очередной драки. Только улыбка и крайне вызывающая наглость, умение мотать нервы и выводить из себя. И смех с двумя единственными людьми, которые смогли поселиться в сердце, сблизиться и поддержать. И во всем этом мозг, затопленный детской, глупой почти обидой, винит никого иного, как женщину, которая его родила, и человека напротив. — Прости, — выдавливает из себя Юрий, и дыхание у Сережи сбивается окончательно. Просто замечательное начало диалога — Я и не знаю, что сказать. Я не знал даже, что ты родился, твоя мать должна была сделать аборт. — И лучше бы сделала, — отрезает Сережа и делает шаг назад по диагонали, подальше и от Данилы Михайловича, и от человека, который должен был стать ему отцом — Я уже говорил, что у меня никогда не было отца и не будет. Мне это уже не нужно.       Сережа говорит уверенно и твердо, чуть задрав подбородок и крепко сжав едва кровоточащие губы. Перед глазами картинка начинает медленно закручиваться, меняя пол с потолком, но парень лишь распределяет вес тела так, чтобы не потерять равновесие. Ком в горле душит, обвивает гортань лентами из наждачной бумаги, затрудняя дыхание и работу голосовых связок. А Сережа все равно стоит, не видя из-за разноцветных бликов и мутной соленой пелены перед глазами того, как реагирует Юрий на его слова. Не слышит чужого сдавленного вдоха из-за шума бьющейся в ушах крови. Рука чуть дергается, машинально пытаясь найти опору, но Сережа одергивает себя, держится. Давление поднялось слишком сильно, и дыханию через нос мешает скопившаяся где-то в пазухах кровь, которая вот-вот побежит к губам, и держаться на дрожащих ногах становится сложнее. — Да, я ничего другого и не ожидал, — говорит Юрий почти на выдохе — Давай поговорим потом, когда оба немного успокоимся? Пожалуйста. — Посмотрим, — почти бездумно кивает Сережа и касается пальцем местечка под носом, чувствуя, как кровь уже стекает к губам — Если меня не посадят. — Юрий, все в порядке, отдохните немного, — слышится голос Данилы, пока Сережа пытается совладать с головокружением. Тихий скрип двери кажется почти оглушающим, и Сережа, нахмурив брови, позволяет себе буквально свалиться на кровать рядом со следователем, снова опираясь затылком о стену. Жарко — Ты не хочешь дать ему шанс хотя бы объясниться? — Я не должен давать ему никаких шансов, он чужой для меня человек, — бормочет сипло Сережа, пытаясь сглотнуть ком вместе со слюной, перемешанной с кровью — От него зависит моя свобода? Тогда сажайте хоть прямо сейчас.       Сережа плотно закрывает веки, пытаясь не дать воли слезам, но вновь распахивает их, чувствуя аккуратные касания ткани к своему носу. Данила выглядит как-то сочувствующе, взволнованно даже, прижимая свернутый носовой платок к Сережиному носу. Татищев очень сомневается, что столичные следователи все такие добрые и приятные, но если это не двуличная попытка просто втереться в доверие, Сережа бы не был против пойти навстречу этому Даниле. Ему, а не этому Юрию, который не знал даже, что у него сын есть. Интересно, знал ли он вообще, что обрюхатил малолетнюю проститутку, будучи таким же пиздюком. Сережа сглатывает громче положенного, забирая у Дани платок, и тот со вздохом встает на ноги и отходит к двери. — Я попрошу кого-нибудь принести валерианы, чтобы давление понизить, — Даня поднимает руку, чтобы подать дежурному сигнал открыть дверь, но замирает, не оборачиваясь — У Юрия есть дочь. Твоя сестра. Катя, ей восемь.       Сережа остается один и отбрасывает от себя носовой платок, с силой ударяя кулаком по жесткому матрасу. Обида смешивается с чем-то странным, и тот факт, что Сережа это поедающее чувство идентифицировать не может, делает лишь хуже. Становится плевать и на кровь, которая заливает губы и капает на колени, и на головокружение, и на затрудненное дыхание. Сережа просто смотрит в пол и, едва не прокусывая тонкую кожу на костяшке насквозь, позволяет слезам смешиваться с кровью. Неожиданно появившийся отец, маленькая сестра — все это в голове взрывается, будто петарды, причиняет боль еще и физическую. Был ведь шанс либо жить в нормальной целой семье, пусть, может, и бедной. Был шанс не рождаться вовсе, не чувствовать, не жить ни единой секундочки. И оба эти шанса были успешно проебаны.       Сережа ложится на кровать прямо в обуви, кровь стекает в носоглотку, но Сережа сглатывает все эти вязкие комки. Слезы текут по вискам, немного щекоча, но парню плевать. Он смотрит на свою дрожащую руку, на паутинку отчетливо видных сквозь тонкую белую кожу капилляров, на выступившие на сине-бордовой костяшке алые капли, и даже не думает о том, что он жалок. О Юрии думает и об этом его «Прости», растерянном и тихом. А всхлипы все равно из груди вырываются, раздирают бронхи, царапают легкие, и Сережа закрывает ладонями лицо. Нельзя ему быть таким, нельзя срываться и давать волю истерикам, как бы не хотелось. Защищать нужно если не Никиту с Вероникой, то хотя бы себя. А в таком состоянии он и паука в углу не защитит.       Сережа утирает перепачканными в крови ладонями слезы и заставляет себя встать и пойти к умывальнику, смыть с лица красные соленые разводы и просто уснуть, глупо надеясь на то, что ему это приснилось.

***

      Сережа чувствует себя примерно никак. Вчерашний день высосал все силы, а их изначально много не было, и теперь парень уже почти полчаса просто смотрит в потолок разбитым, пустым абсолютно взглядом, лишь иногда щуря сухие веки. Если верить висящим над дверью часам, то время почти девять вечера, и Сережа выдыхает, закрыв верхнюю часть лица сгибом локтя. Целая ночь у него будет, чтобы подумать, чтобы разобраться в себе, попытаться справиться с собственной обидой и признать, наконец, что он нуждался в семье всю свою ебаную жизнь. Сережа выдыхает протяжно, когда слышит скрип двери, и тяжело садится, складывая ноги по-турецки. — Нормально? — спрашивает Даня и ставит на стол тарелку с каким-то супом — Я заходил несколько часов назад, но ты спал. И выглядел так себе. — Стол сейчас чувствует себя более живым, чем я, — чуть хрипло выдыхает Сережа, умывая руками лицо, и морщится от саднящей боли в прокусанной костяшке — Но спасибо. Я был как мразь, это мой имидж. — Так себе имидж, — Сережа лишь усмехается и удивленно приподнимает брови, когда Даня садится рядом и достает из пачки две сигареты — С рукой что? — Нервы, — парень поджимает сухие губы и, взяв предложенную сигарету, отводит взгляд в пол. рассматривая собственную ладонь, будто видит ее впервые — Разве ты должен быть со мной таким добрым? Или это из-за того, что я сын твоего коллеги? — Нет, просто я очень хорошо знаю психологию, — Даня улыбается, поджигая сигарету, и протягивает Сереже зажигалку — Ты же говорил, что я тебе нравлюсь. Вот и ты мне тоже нравишься. Я вижу просто, что ты нормальный. И это не психологический прием, я серьезно хочу помочь сам. Поверь мне, если бы мне было плевать, то после вашего с Юрием вчерашнего разговора ты бы сразу поехал под суд.       Сережа лишь кивает пару раз бездумно и поджигает сигарету, делая первую затяжку, даже не посмотрев на на марку сигарет, но любимый «Camel» узнает сразу. Может ли он расслабиться, поверить этому следователю и позволить ему приблизиться ближе к собственным чувствам? В этой камере ему почти уютно, когда он сидит в тишине, по венам вместе с кровью растекается густой никотин, а свое колено иногда сталкивается с Даниным. Поразительно быстро он проникся к этому следователю, поразительно быстро с ним стало спокойно настолько, что хочется просто попросить посидеть рядом, абсолютно молча даже, просто побыть в одной комнате. Сережа улыбается уголками губ, делает новую затяжку и выпускает вверх пару дымовых колечек. — Научишь потом пускать эти штуки? — спрашивает Даня, смотря на то, как колечки красиво растворяются в воздухе, и Сережа кивает — Ты никак не можешь смириться с тем, что мы подружились? — Я удивлен, что мы подружились, но вроде смирился. Просто так быстро ты втерся мне в доверие, психолог ебаный, да ты еще и мент, а я преступник, как бы. Звучит как сериал на НТВ, — Сережа тихо усмехается, глядя на то, как Даня посмеивается в ответ, и пару раз дергает ногой в задумчивости и какой-то неуверенности — Ты можешь рассказать мне про сестру?       Сережа смотрит в чуть удивленные голубые глаза уверенно и твердо, показательно спокойно делает затяжку и выдыхает прямо в лицо следователю. А внутри все замирает от какого-то волнения, замерли даже американские горки собственных эмоций, зафиксировав одну — напряженное ожидание. Сережа говорит себе, что с наличием сестры и отца уже смирился и свыкся, а стоит ему копнуть чуть глубже в собственные мысли, и это начинает казаться невозможным, какой-то утопией, в которую Сережа попал абсолютно случайно. — Да я ее и сам мельком только видел, — Даня отмахивается от дыма и отклоняется назад, опираясь спиной о подушку — Хорошая девочка. Вы с ней очень похожи, тоже волосы и глаза черные. Энергичная очень, болтает о чем-то наперебой даже с незнакомыми людьми. Ну, это когда папа рядом, ей тогда вообще ничего не страшно. Юрий воспитывает ее один.       Сережа кивает пару раз и отворачивается, делая последнюю затяжку. Тушит скуренный до фильтра бычок пальцем и ногой растирает пепел по полу, чувствуя себя примерно так же. Юрий, кажется, действительно хороший отец для девочки, и Сережа задумывается, сможет ли он в свои двадцать лет вписаться в эту семью. Очень маловероятно, он даже стараться не будет. Он им как сын и брат уже ни к чему, лишь камень на душ. Он свой момент пожить в семье и почувствовать родительскую поддержку уже упустил. Как говорится, не жили хорошо — не стоит начинать. А начать хочется, попробовать хотя бы, на мгновение понять, какого это, когда тебе не дают подзатыльники, а треплют по волосам. — Тебя никто не торопит, — Даня закидывает окурок прямо под кровать, и Сережа делает примерно то же самое — И никто не заставляет вешаться ему на шею с криком «Папа». Это сугубо твой выбор, и твоя свобода от него не зависит. Просто подумай хорошенько, не действуй на эмоциях. — Спасибо за совет, — Сережа усмехается, глядя на то, как Даня ставит на стол рядом с тарелкой уже остывшего супа банку консервированных персиков, вытащенную из бездонного внутреннего кармана пальто — Ты и следователь, и психолог, и персики поставляешь. Не хочешь на мне жениться? — А как же свидания, конфетно-букетный период? Я не такая, нужно сначала повстречаться, — Даня пару раз быстро хлопает ресницами, пытаясь выглядеть, как наивные девочки из сериалов, и Сережа смеется сквозь тихие хрипы в легких — Ладно, я зайду завтра с нашим судмедэкспертом, он тебя осмотрит быстренько и возьмет пару анализов. Просто медицинский осмотр, ничего страшного. Вы подружитесь. — Хочешь, расскажу, зачем оставлял ДНК? — прищуривается Сережа, когда Даня уже собирался уходить — Надеялся, что меня клонируют.       Даня смеется, выходя из камеры, и Сережа улыбается уголками губ. Ну не умрет же он, если подружится с симпатичным следователем.

***

      Даня точно знает, что с разговора Юрия и Сережи прошло ровно пять дней. Московский заходил к младшему Татищеву в камеру ежедневно, раз в три дня стрелял ему сигарету, просто потому что ему нравилось сидеть и молча курить в небольшой полупустой комнате и учиться пускать колечки из дыма. Спокойно. Нравится, когда Сережа в задумчивости начинает ритмично пихать его коленом до тех пор, пока Даня не пихнет в ответ раза в два сильнее. А в этой задумчивости Сережа пребывает почти всегда, бросая какие-то порой двусмысленные шутки лишь когда Даня уже собирается уходить. И много ума не нужно, чтобы понять, о чем именно тот думает. Даня в такие моменты решает не мешать и просто молча сидеть, чтобы Сережа мог отвлечься, если его мысли вдруг направятся в другое русло.       Даня не знает, почему ему спокойно находиться в замкнутом пространстве с преступником, как не понимает и того, в какой момент они так сдружились. Не понимает, почему ему нравится Сережин вызывающий взгляд и острая улыбка, когда заходит кто-то чужой, не считая Дениса. При первой же встрече они вместо «Привет» послали друг друга нахуй, и теперь здороваются только так и никак иначе.       Сережа иногда прячет руки между бедер и, не поднимая взгляда, тихо просит рассказать что-нибудь о Кате, Юрии или даже Зинаиде, зная, что в ходе расследования они должны были узнать хоть что-то. И Даня выдает ему всю информацию порционно, отвечает на встречные вопросы, не рассказывая лишь об онкологии Юрия, и мягко хлопает по плечу, когда Сережа замолкает. Его внутренняя борьба — это ожесточенный бой, в котором пролито много крови и убито много нервных клеток, но Даня в эту войну не лезет. Это его не касается, никаким боком. Он всего лишь друг, приятель даже, который просто иногда находится рядом, давая Сереже своим присутствием хоть немного уверенности и сил.       Так и сейчас Сережа просто сидит рядом совсем, прижимается своим бедром к Даниному, перебирая худыми пальцами подол черной футболки. Без своей кофты он выглядит как-то иначе. Более ломким, более уязвимым и слабым, наверное, более домашним. Объемная кофта до этого скрывала его фигуру, а вот через складки футболки вполне можно разглядеть почти полное отсутствие жировых складок и наличие хоть и не так ярко выраженной, как у Дани, но талии. Фигура у него была, да, и довольно привлекательная, о чем иногда напоминал Данин внутренний голос, позволяя ему задержаться на размытых очертаниях торса, проглядывающих через хлопчато-бумажную ткань. — Не хочешь рассказать о своих мыслях? — ненавязчиво торопит Сережу Даня, стараясь говорить тихо и спокойно, чтобы плавно забрать парня из озера мыслей, а не выдернуть за шиворот — Поделиться. Может, легче стало бы, проще. — Да нечем делиться, — Сережа умывает ладонями лицо, и в глаза бросается бордовое пятно на костяшке указательного пальца правой руки — Всю сознательную жизнь жить в одиночестве с твердой уверенностью, что родителей у тебя не существует, а потом резко понимать, что у тебя есть и отец, и сестра… Это странное ощущение, на самом деле. Блять, как тебе объяснить? Как будто тебе всю жизнь говорили, что тебя зовут Даня, а потом ты находишь какой-то свой документ, а там Анастасия какая-нибудь. Такое.       Даня лишь усмехается в ответ на сравнение, но все-таки кивает понимающе. Конечно, полностью прочувствовать он не может, но примерно все-таки осознает, что сейчас происходит внутри Татищева. А происходит там тот еще дурдом, судя по немного затуманенному взгляду черных глаз, когда выдергиваешь парня из его размышлений слишком резко. Даня выдыхает и просто ложится на скрипучую койку, прикрывая глаза в попытке понять, что делать, чтобы ненавязчиво подтолкнуть Сережу хоть к какому-то решению.       Потому что в ужасном эмоциональном состоянии находится не только он, но и Юрий. Мужчина работает, все так же переругивается с Томиным и периодически пропадает в кабинет начальника, но весь отдел видит его повышенную нервозность и тревогу. Видит беспокойные взгляды каждый раз, когда Даня рассказывает о Сережином состоянии Константину. Он-то двадцатилетнего сына принял быстро, будто уже держал его на руках после рождения; будто успокаивал, когда впервые вел в детский сад и стоял рядом на первом звонке, сжимая его дрожащую от волнения руку; будто сидел с ним во время простуды и уговаривал пить противные сиропы. Будто его сын не сидит сейчас в камере, закрывая лицо ладонями и хватая воздух сухими губами во время очередного скачка давления. — Данила Михайлович! — в камеру почти врывается дежурный, бледный и весь перепуганный, будто прямо перед ним человека убили — Водитель нужен, Константин Петрович срочно за вами послал. Илья Тимофеевич на вызове сейчас, а у Татьяны Васильевны выходной, она за городом с Микувом. — Что происходит? — Даня садится на кровати, свешивая ноги на пол, и чувствует, как тревога стекает по венам и сосудам вниз — Что случилось, я спрашиваю? — Юрию Ивановичу плохо, в больницу везти надо, — отвечает парень дрожащим голосом, запуская руку в короткие волосы, и Даня вскакивает на ноги, будто на пружине.       Он без промедления несется к двери, чувствуя, как волнение и страх заполняют легкие вместе с кислородом, но спотыкается, когда Сережа хватает его за запястье. Парень выглядит так, будто вот-вот впадет в истерику, его глаза с полопавшимися капиллярами широко раскрыты, но смотрят уверенно и прямо, Дане прямо в мозг зарываются, пытаясь донести какой-то посыл. Даня его не сразу распознает, а как только до работающего на чистом адреналине мозга доходит, то лишь машет головой в разные стороны, пытаясь вырвать руку из крепкой хватки, но холодные пальцы лишь сильнее сжимаются вокруг запястья. — Нет, Сережа, — талдычит Даня, будто пытаясь доказать что-то маленькому раздражающему ребенку — Нельзя, ты все еще под арестом. — Да плевать я хотел на арест и на правила, Даня, — шипит Сережа, бегая беспокойным взглядом по его лицу — Скажи, что происходит? — Рак у него, блять, происходит, операция нужна, и теперь уже срочная, — психует Даня и снова дергает рукой, чувствуя, как хрустит сустав в запястье — Отпусти, пока я тебе статью не накинул. — Что хочешь делай, но сейчас мне нужно доехать до дома. Хоть маячок на меня ставь, — Сережа дергает Даню на себя, напрягая нижнюю челюсть, и Московский врезается в ладонью в высоко вздымающуюся грудь — Он мой блядский отец, Данила Михайлович, и мне поебать на ваши правила. Если мне нужно что-то сделать, то я это сделаю, и ни ты, ни законодательство меня не ебут.       Даня смотрит пару секунд, позволяя этому ядовитому взгляду буквально обволакивать себя со всех сторон, и наконец кивает. Сам хватается за тонкое запястье и тащит Сережу за собой через почти все отделение. Чувствует, как тот спотыкается, но идет все быстрее и быстрее, едва не срываясь на бег. А в отделе будто назло никого нет, кроме охранника и перепуганной Анны, на которую ни Сережа, ни Даня внимания не обращают. Московский заглядывает в кабинет начальника, но там никого не обнаруживает, поэтому на улицу несется уж бегом, сталкиваясь в дверях с суетливой Саване. — Где? — спрашивает Даня, не церемонясь, и девушка указывает рукой на одну из машин на стоянки. С проблесковыми маячками, отлично, доедут они быстро — Бери этого и езжай с ним, куда укажет. Доверяю тебе, Сережа, не подведи.       Не дожидаясь ответа, Даня несется к машине и, только запрыгнув в салон, тут же заводит двигатель и резко стартует, парой движений включая мигалку и сирену. Он не боится вдавливать педаль газа, едет по встречке, сжимая руль белыми пальцами, и лишь иногда поглядывает на заднее сидение. Там Константин удерживает голову Татищева на своей груди, касается дрожащей рукой его волос, а вторую держит на груди, забравшись под ворот футболки. Будто боится, что сердце у мужчины может остановиться в любой момент, хотя Даня боится не меньше. А Юрий лежит без сознания, хрипло дышит и время от времени кашляет будто по инерции, оставляя на губах разводы крови. Волосы липнут ко взмокшему лбу, его заметно потряхивает, а может, это Константин столь сильно дрожит.       Из отдела уже должны были связаться с больницей, и Даня кивает самому себе, когда въезжает на территорию, а их уже ждут с каталками. Даня тормозит даже не на парковке, а врачи уже распахивают дверь машины и помогают транспортировать Юрия на каталки. Ни Константина, ни Даню не пускают и говорят либо ехать домой, либо ждать в приемной, пока они закончат реанимацию. Московский видит, как трясет Константина, но он старается держать себя в руках, сохранять голову холодной изо всех сил, а сил на это уходит явно много. Дрожащими руками он достает из кармана брюк пачку сигарет, зажигалку и молча протягивает одну Дане. Страх и неизвестность самого ближайшего будущего давят изнутри, пускают трещины по костям и закручивают мышцы, заставляя периодически вздрагивать. Никотин не успокаивает, дает лишь возможность занять руки и рот, чтобы не натворить глупостей и не наговорить врачам лишнего на эмоциях. Хотя у полиции такого понятия быть не должно. — Это всего лишь приступ, — начинает Константин, успокаивая скорее самого себя, чем Даню — Все нормально будет, сейчас откачаем. — Ему нужна операция, — Даня делает еще одну затяжку и щурит глаза, когда в них попадает дым — Сколько она стоит? — Триста двадцать пять тысяч, — выдыхает Уралов и закрывает глаза ладонью, отводя сигарету в сторону — Он, конченый идиот, отказывается от любой помощи, врет направо и налево о том, что с ним все хорошо и его ничего не беспокоит ни физически, ни морально. Обещает, что не курит, а от самого табаком несет сильнее, чем в переполненных курилках! — Он не хочет, чтобы вы волновались за него, — Даня поворачивается к мужчине всем корпусом, его и самого потряхивает до сих пор, но он старается игнорировать это — Придумаем что-нибудь. — Да нихера уже не придумаем, — выдыхает Константин обреченно и убирает руку от лица, докуривая сигарету одной затяжкой — С Ильей уже должны были связаться.       Даня успевает лишь кивнуть, когда на парковку въезжает автомобиль Саване и паркуется в противоположном от них конце. Сережа вываливается из него еще до полной остановки и несется в здание больницы, придерживая на одном плече потрепанный жизнью рюкзак. Даже не смотрит по сторонам, врезаясь в прохожих, а Саване лишь беспомощно бежит за ним, пытаясь если не остановить, то хотя бы притормозить слишком быстрый для нее шаг. Даня вопросительным взглядом провожает их до самого входа в больницу, а потом коротко переглядывается с Константином. — Он имеет право быть рядом с отцом, — твердо говорит Даня. не оправдываясь, но защищая свое решение и Сережины чувства — Я ему доверяю и беру на себя ответственность. — Хорошо, — со вздохом соглашается Константин и кивком указывает на больницу — Нужно теперь с ним разобраться, чтобы он не натворил глупостей.       Даня молча соглашается, стремительно шагая в сторону входа наравне с Ураловым, а из головы не выходит Сережин взмыленный вид. Ему вообще было плевать, где он, куда идет и зачем. Он просто шел, понимая сердцем, что там его отец, его кровь, и не видел вокруг себя ничего, кроме собственной цели, ведущей его, как слепого. Когда Даня заходит в приемную, Сережа уходит куда-то с медсестрой, не оборачиваясь и не глядя по сторонам, просто идет, едва заметно пошатываясь, и Даня провожает его встревоженным взглядом. В голове просто не умещается волнение сразу за двоих, поэтому мозг мечется от Юрия к Сереже и обратно. Как там Татищев-старший? Как проходит реанимация? Все ли хорошо, все ли будет хорошо? А Сережа? Слишком много вопросов, и изнутри они распирают не только Даню, но и Константина, который тяжело опустился на стул и, оперевшись локтями о колени и сцепив пальцы в замок, низко опустил голову.       Саване просто стоит, немного растерянно глядя туда, куда увели Сережу, и переводит уже более холодный и осознанный взгляд на Даню. Ничего не говорит, лишь кивает, мол, все в порядке, и уходит из больницы. Даня не знает, уезжает она или просто решила подышать свежим воздухом, да ему и дела особого нет, на самом-то деле. Дело ему есть только до троих человек, находящихся сейчас в этой больнице. Он достает из кармана брюк мобильный и вытаскивает из-под чехла банковскую карточку, двигаясь к кофейному автомату. Кофеин ему нужен сейчас, будто воздух, и было бы неплохо подлить в стаканчик коньяка. — Все, отдыхайте, — слышится женский голос, когда Даня уже достает из автомата стаканчик с карамельным капучино — И не нервничайте, иначе нам придется вас госпитализировать.       Даня, пластмассовой палочкой перемешивая сахар в горячем напитке, медленно оборачивается, глубоко вздыхая. Сережа выглядит странно, будто все-таки нашел где-то коньяк, о котором так мечтает сейчас Московский. Девушка в белом халате помогает ему сесть на стул, придерживая за локоть, и подходит к Дане, поджимая губы, будто уставшая мать. — Что с ним? — спрашивает Даня почему-то вполголоса, кивком указывая на Сережу, который, кажется, готов свалиться на сидящего по левую сторону Константина. — У него катастрофически поднялось давление, пришлось колоть лекарство, а потом успокоительные, — объясняет женщина лет сорока на вид, засовывая руки в карманы халата — Через час должен прийти в себя. Просто препараты смешались в крови, чем и вызвали такую реакцию организма.       Даня лишь кивает и, на ходу делая пару небольших глотков кофе, садится справа от Сережи, голова которого с каждой секундой склоняется все ближе к ссутуленным плечам Уралова. Константин смотрит на него с какой-то легкой тоской, тоже как чужого человека его не воспринимает. Даня перехватывает стаканчик левой рукой и, как бы приобняв Сережу за плечи, ненавязчиво нажимает пальцами ему на щеку, укладывая к себе на плечо. Константину до этих махинаций дела никакого нет, он смотрит на часы, нервно стуча пяткой по кафельному полу, а потом все равно возвращает взгляд к Сереже. А видит в нем все равно Юру, такого же бледного, болезненного и уставшего, но мягкого и неосознанно ищущего ласки и тепла. Константин будто на фотографию смотрит, сделанную на Юрином выпускном, и мысль, что это реальный человек, родной сын, никак не уложится в голове окончательно. — Мне нужно забрать Катю, — вздыхает Константин, медленно вставая на ноги — Присмотри за ними, пожалуйста. — Буду держать в курсе, — кивает Даня, съезжая по стулу немного ниже, чтобы Сережа не проснулся с болью в шее — Константин. С ними все будет в порядке.       Уралов ничего не отвечает, но в его грустном взгляде читается искренняя благодарность, и этого достаточно. Он забирает с Сережиных колен медленно скатывающийся рюкзак и, поставив на стул рядом, стремительно уходит на улицу. Его можно понять, на Даню и самого эта больница давит сильнее, чем пустая допросная. Эта тишина, разбавляемая лишь треском люминесцентных ламп и отталкивающимся от выкрашенных в неприятный голубой оттенок стен; запах спирта и медикаментов, которые в легких застревают сильнее, чем самый дешевый дым крепких «дедовских» сигарет. Лишь тяжесть Сережиной головы на плече и его ровное дыхание под ухом всю эту атмосферу компенсируют.       Даня допивает уже подостывший кофе, все еще держа правую руку на правом плече Татищева, и, решив, что нельзя отказывать себе в своих желаниях, поднимает запястье и касается пальцами ломких волос. Они кажутся сухими и слабыми, что абсолютно не удивительно, учитывая иммунитет парня, но Даня скользит подушечками по прядям и, отставив стаканчик на подлокотник стула, виском опирается на темную макушку. Сереже нужен отдых, хотя бы вызванный медикаментами, но он нуждается в нем после недели наедине с собой, запутанным клубком собственных чувств и перевернутой с ног на голову жизнью; после скачков давления и постоянных головных болей. Этот сон Сереже необходим, а Даня обещал Константину сидеть здесь и ждать новостей.       Даня даже не понимает, когда и как засыпает, но это и неудивительно — тишина, размеренные мысли и сопение Сережи рядом легко склонили ко сну несопротивляющегося парня. А теперь и глаза открывать не хочется, но чужая рука, мягко трясущая его за плечо, явно имеет другие планы. Проснуться все-таки приходится, и первое, что видит Даня — плечом опирающийся о кофейный автомат Сережа, скользящий по нему задумчивым взглядом, а прямо напротив — та медсестра, которая практически тащила полуживого из-за успокоительных Сережу обратно в приемную. Сейчас Татищев выглядит более бодрым и ориентирующемся в пространстве, но все равно еле заметно пошатывается вперед-назад, держа сжатые в кулак пальцы возле губ. — А вы Татищеву Юрию Ивановичу кем приходитесь? — спрашивает женщина, когда Даня наклоняется чуть вперед, надавливая пальцами на сухие после дремы глаза. — Я друг, а это сын, — сипит Даня, вздыхая, и, вставая на ноги, берет себя в руки — Как он? — Пришел в себя, — кивает женщина, добродушно глядя на Даню немного снизу — Вы можете зайти к нему, по коридору прямо, предпоследняя дверь налево. Только аккуратнее, ему нельзя волноваться.       Даня кивает и, пару секунд проводив женщину взглядом, смотрит на Сережу. Тот выглядит серьезным и напряженным, смотрит медсестре вслед, снова покусывая костяшку на этот раз среднего пальца, и, кажется, вокруг ничего не замечает, и никого. Даня подходит к нему и молча касается запястья, убирая от руку от лица, и косится на пластырь на указательном. Подлечили, видимо, когда успокоительным пичкали. Кожа среднего пальца чуть раздражена, ничего критичного, и Даня пару раз осуждающе качает головой. Слова здесь необязательны, без них понятно даже больше. Сережа переводит взгляд на Даню, который коротко скользит кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони перед тем, как убрать руку. Он поджимает губы и напряженный взгляд чуть смягчается, становится более уязвимым и взволнованным, и в глубине Даня замечает сомнения. — Ты не хочешь к нему идти? — задает наводящий вопрос Московский, звуча мягко и тихо, что помогает Сереже доверить парню свои чувства — Он был бы рад. — Я хочу, — полушепотом отвечает Сережа и осекается, прикрыв глаза и длинно освобождая легкие от углекислого газа — Блять, ну я в душе не ебу, как объяснить. Я скорее боюсь. Типа, я наговорил ему всякой ахинеи, а сейчас завалюсь к нему в палату и такой «О, бать, привет. А я не знал, что у тебя рак, но хорошо, что не краб»? Дерьмо какое-то. — Это был ужасный каламбур, — усмехается Даня, вызывая и у Сережи едва дрожащую полуулыбку — Он почти сразу принял тебя как сына, если ты об этом. И он действительно будет рад тебя видеть.       Сереже требуется секунд десять, но он все-таки кивает и, мазнув языком по губам, все-таки идет за Даней вглубь коридора. Его шаркающие шаги совсем тихо отталкиваются от стен полутемного коридора, но звучат уверенно, поэтому и Даня не оборачивается. Доходит до нужной двери и, не ожидая от Сережи какого-то знака, просто заходит в палату. Юрий полулежит под капельницей, пальцами отбивая по одеялу какой-то ритм, играющий, видимо в его голове. Он смотрит на Даню и, кажется, хочет улыбнуться, когда тот садится на край постели, но потом его лицо вытягивается, а все еще немного мутные глаза поясняются почти моментально. Юрий еле заметно вздрагивает всем телом, глядя на мнущегося у входа Сережу, и взглядом почти умоляет Даню объяснить, что происходит. — Как самочувствие? — улыбается Даня, будто издеваясь, и Юрий лишь кивает, почти обиженно хмуря брови — Вы нас напугали. — Да я вообще думал, что помру, — тянет в ответ Юрий, тихо усмехаясь, и вновь переводит взгляд на Сережу — Иди сядь, не мнись у двери. — Это. Ну, я неделю назад вам…тебе херни всякой наговорил, — Сережа делает пару несмелых шагов вперед, заламывая пальцы, и, кажется, прилагает некоторые усилия, чтобы не дать собственной маске соскользнуть на лицо — Просто как-то это было неожиданно, и… — Ну понятное дело, — усмехается мягко Юрий и кивком указывает на стул — Да садись уже. Все в порядке, я не обижаюсь. Это мне еще нужно будет рассказать кое-что, чтобы объяснить тебе всю хуйню.       Сережа лишь кивает пару раз, суетливо подтаскивая стул ближе к койке, и Даня замечает, как подрагивают у обоих пальцы. Он улыбается ободряюще и радостно, будто это он с отцом помирился, и чуть пихает Сережу по голени носком ботинка. Одним взглядом пытается и похвалить, и показать гордость. и заверить, что все хорошо, и Сережа улавливает этот посыл, приподнимая кончики губ. И все-таки сходство у Татищевых просто поразительное, Даня не смотрит, а любуется почти одинаковыми сконфуженными лицами и отведенными в разные стороны неловкими взглядами, и почему-то настроение у него с каждой минутой все поднимается и поднимается. — Часы посещения, конечно, закончились, но я дам вам еще полчаса, — слышится со стороны двери уставший голос, и Даня смотрит на мужчину в белом халате — Так, Юрий. Послезавтра перевозим вас в Москву на операцию. Вам кто-нибудь сможет завтра передать документы и вещи первой необходимости? — Ну да, — тянет Юра задумчиво, а потом вздрагивает одними плечами, выглядя почти что возмущенно — Все, усыплять меня будете, или что? Чтобы не мучался? — Вы слишком эмоциональны для человека, которого достали с того света, — бурчит раздраженно мужчина, поправляя очки за обе дужки — Повезем в Москву на билобэктомию, будут удалять пораженный участок легкого. — Так операция же не оплачена, — Юрий, кажется, вообще начинает сомневаться, что не спит или не умер, судя по тому, каким растерянным взглядом он смотрит на катетер в своей вене. — Молодой человек вот оплатил, — мужчина указывает на Сережу кивком, и тот, кажется. готов вот-вот встать и просто выйти из палаты — Все, завтра все должно быть, чтобы вас транспортировали послезавтра. Отдыхайте.       Даня смотрит на Сережу широко раскрытыми глазами, так же удивленно, как и Юрий, и парень, кажется, вот-вот действительно встанет и буквально сбежит от этих взглядов. Он крепко зажимает руки между бедер и смотрит строго на свои колени, низко опустив голову. А Юрий смотрит на Даню ошарашенно, будто может найти в нем ответ на вопрос «Как реагировать?», а потом его губы растягиваются в неконтролируемо улыбке. Нашел, видимо. Его рука, все еще немного слабая и от этого дрожащая, тянется в сторону и ложится Сереже на макушку, пальцы чуть взъерошивают волосы. И Сережа замирает, впитывает в себя это прикосновение, даже наклоняется немного вперед, не горя желанием терять это ощущение. — Теперь я точно должен тебе информацию, — усмехается Юрий и убирает руку, вынуждая Сережу взглянуть на него — Спасибо, что дал шанс, Серег. Катюха будет в восторге, она всегда хотела старшего брата или сестру. Ты знаешь, что у тебя есть сестра? — Да, Даня мне рассказал, — как-то смущенно отвечает Сережа, поглядывая на Даню. Кажется, на сегодня его лимит эмоциональных волнений исчерпан — Ты хочешь сказать ей, что я ее блудный брат? — Вы очень похожи, поэтому она поверит. Да и отцу она всегда доверяла, — вмешивается Даня в целях спасения остатков Сережиной нервной системы — Нам уже пора, Юрий. Я позвоню Константину и все передам, а вы отдыхайте. Мы тоже завтра приедем.       Юрий кивает, и Дане приходится едва не под руку выводить будто окаменевшего Сережу из палаты. Обычное прикосновение Юрия, кажется, сломало его привычное восприятие касаний и ласки. Даню и самого немного шокирует мысль, что за двадцать лет Сережа чувствует подобное, наверное, впервые. И сейчас ничего не хочется, кроме как обнять парня и заверить, что у него есть семья и что все будет хорошо, теперь-то уж точно. — Сегодня у меня переночуешь, а завтра поедем с Катей знакомиться, — говорит Даня, закрывая дверь в палату — Не будем тебя в камеру возвращать.       Сережа ничего не отвечает, шагает первым и, выйдя из больницы, сразу заворачивает за угол, останавливаясь под сухим дубом, который не факт, что зазеленеет к лету. Дане объяснять не надо, он на ходу достает из кармана пачку сигарет и, вытащив две, протягивает одну Сереже. Тот забирает, но вот зажигалку брать не спешит, лишь крутит между пальцев никотиновую палочку, глубоко дыша и плотно сжимая губы. Вот таким Даня его пока точно не видел, поэтому подкуривать тоже не спешит, следя за парнем заинтересованным взглядом. — Можно я сделаю кое-что странное? — тихо спрашивает Сережа, аккуратно убирая сигарету в карман кофты. — Давно ты начал спрашивать разрешение на странности? — усмехается Даня, вспоминает, что парень иной раз творил в порывах эмоций и воодушевления, пока сидел в камере. Но Сереже сейчас явно не до шуток, и Даня кивает уже более серьезно — Можно.       Даня, вообще-то, ожидал какого-то эмоционального всплеска, слез может или чего-то подобного, но Сережа упорно молчал, глядя ему в глаза. Сделав небольшой шаг, парень просто чуть наклоняется и лбом упирается Дане в плечо, оставляя руки безвольно висеть вдоль тела. Не ждет ничего в ответ даже, просто ищет опору не только физически, и Даня смотрит прямо перед собой, приподняв кончики губ. Сережа к теплу не привык и теперь просит его почти неосознанно каждым взглядом и действием, каждой улыбкой, каждой интонацией. Он дорвался, и теперь не хочет терять ни крупицы.       Даня не против, он хотел показать Сереже, что теперь все хорошо, и у него появился шанс. Он кладет ладонь на тыльную сторону шеи парня и поглаживает линию роста волос большим пальцем, совсем невесомо и аккуратно, посылая по тонкой коже табуны сковывающих мышцы мурашек. Сережа чуть поворачивает голову, ложится на острое плечо щекой, и линию Даниной челюсти чуть щекочут жесткие волосы. А внутри лишь желание показать как можно больше, дать все, чего парень не получил за двадцать лет. Странные желания, но Даня всегда обладал повышенным сочувствием к людям, которое прятал где-то глубоко под профессиональными качествами. — Завтра я познакомлюсь еще и с сестрой, — бурчит под нос Сережа, не поднимая головы, а сам сосредоточен на мягких ненавязчивых касаниях. Едва не впервые в жизни чувствует себя действительно защищенным не от мира, но от переживаний — До сих пор не могу поверить в то, что у меня есть сестра и отец. Очень сложно. — Я верю, — шепчет Даня, рассматривая полусухие ветви дерева над ними — Ты привыкнешь. Все нормально будет. — И зачем ты только меня поддерживаешь? — усмехается Сережа, поднимая голову, а в глаза Дане смотрит серьезно и искренне — Спасибо, правда. Не знаю, чем я заслужил это все. Блять, Дань, без шуток, спасибо. — Я ведь уже говорил, кажется, что ты мне нравишься, — тихо посмеивается Даня, зажимая сигарету, которую до этого крутил пальцами, между зубов — Заслужил, Сереж. За свои двадцать лет заслужил немного нормальной жизни.       Даня знает, что говорит. И говорит он от чистого сердца.

***

      Дане глаза открывать ну совсем не хочется, он лежит, уткнувшись носом между подушек, и прижимает к себе скомканное одеяло, обхватив его руками и ногами. Но ярко светящее через тюль солнце и запах чего-то съедобного с кухни вынуждает сесть на кровати и свесить ноги, даже не открывая глаз. По полу тянулась легкая прохлада, которая, собственно, и была стимулом подняться и, засунув уже начинающие мерзнуть ноги в какие-то уродские, но уже полюбившиеся бежевые тапочки, подаренные Денисом, берет со стула домашние шорты с порванным карманом. Шортам этим уже лет пять, а вот футболке с лидером ЛДПР всего около полутора лет, но она уже не подлежит стирке из-за множества чернильных пятен и последствий пьяных готовок. Зато она растянута размера на два-три и в ней просто уютно.       Даня бросает быстрый взгляд на собственное отражение в зеркале и тщетно пытается приладить торчащие во все стороны пряди, прочесать их пальцами, чтобы придать себе хоть сколько-то презентабельный и приличный вид. Сережа вчера влил в себя кружку чая, потом Денис влил в него двести грамм коньяка, а потом они неожиданно разделили на троих всю бутылку, и массово было решено укладывать Татищева спать на кухонном диванчике. Сам же Даня почти полчаса пересказывал сначала Денису, что и как было почти во всех подробностях, а потом еще столько же разговаривал с Константином, договариваясь, во сколько, где, куда и как они встретятся. Вчерашний день вымотал абсолютно всех, если не физически, то морально уж точно.       И сейчас Даня, щурясь от тяжести в голове, просто машет рукой на собственное отражение и, шепча что-то про «бывало и хуже», выходит из комнаты. За ее пределами не так душно, и Даня, потягиваясь на ходу, тащится в ванную, шаркая тапочками по полу. Его вообще не волнует его утренний внешний вид, он просто слышит щелчок чайника, что является стимулом ускориться, потому что желудок едва не гражданскую войну устраивал внутри брюшной полости, требуя еды и дозы кофеина. Холодная вода и мятная зубная паста помогает проснуться окончательно, и Даня выходит из ванной уже воодушевленный перспективой завтрака и почти что бодрый. — Доброе, — коротко бросает Московский, и ему в ответ раздается лишь одобрительное вялое гудение — Вы чего? — Голова гудит, как будто мне в мозг жуков засунули, — отзывается Сережа, уложив щеку на стол, и морщится от своего же сравнения — Ой, хуйню спизданул. — Все уже привыкли к тому, что ты периодически пиздишь хуйню, — парирует Денис, уже одетый для работы, и разливает кипяток по кружкам — Везет вам, сукины дети, вам сегодня начальник выходной устроил. — Можно подумать, ты прямо работать будешь, — усмехается Даня и садится на диванчик рядом с Сережей, уже косясь на тарелку со все еще горячими бутербродами с расплавленным сыром — Сейчас приедешь, выпросишь у Анны ключ от моего кабинета и на диванчик спать уляжешься под «Бандитский Петербург». Как обычно.       Денис лишь отмахивается и, выставив на стол две кружки с чаем и кофе, удаляется в прихожую. Парень никогда не завтракал, как, собственно, и Даня, а потом они вместе отсиживались на офисной кухоньке у Анны и поедали печенья или конфеты, запивая все вкусным кофе. Поэтому и сейчас Денис, бросив из коридора короткое «до вечера, девочки», лишь хлопнул входной дверью. Да, Дане было официально разрешено не прятать Сережу обратно в одиночную камеру и не выходить в этот день на работу, потому что к двум часам им уже нужно было быть в больнице. Сережа, с поразительным спокойствием попивая горячий чай, на первый взгляд был лишь слегка уставшим, что можно было объяснить легким похмельем и еще не полным пробуждением, но это лишь на первый взгляд. — Волнуешься? — как бы между делом спрашивает Даня, закидывая ногу на ногу и опираясь локтями о стол — Сегодня с сестрой познакомишься. — Да нормально, — отмахивается Сережа, не отводя глаз от стены напротив, и тянется к тарелке с бутербродами — Вчера уже достаточно успокоился.       Даня лишь весело усмехается, вспоминая, с каким воодушевлением Сережа вчера пересказывал свои драки из детского дома, и пихает его коленом. Сережа в ответ тоже улыбается, пряча лицо в кружке и, сделав крупный глоток, отставляет посуду подальше, шумно выдыхая. Поворачивается к Дане и смотрит на него пару секунд, будто пытается то ли что-то понять что-то, то ли что-то для себя решить, плавно скользит взглядом по растрепанным волосам и отворачивается, поджимая губы. И Московский не может даже предположить, что происходит в этой травмированной детством голове, да даже и не пытается во избежание очередной головоломки. Но Сережа, подперев щеку кулаком и рассматривая наиграно заинтересованным взглядом деревянную поверхность стола, сам дает ответы на некоторый вопросы: — Я думал, что так быстро тебе доверился, потому что ты мне в голову залез этими своими психологическими приемчиками. А потом я был уверен, что ты просто чем-то напоминаешь мне Никиту, хотя вы нихуя не похожи, — небрежно начинает Татищев, иногда поглядывая на Даню боковым зрением, и тот лишь заинтересовано приподнимает брови — А сейчас уже понятия не имею, что думать. Вот спокойно мне, и все тут, хоть руку в мясорубку мне засунь. Скажи честно, ты все-таки покопался у меня в голове, да? Пропишешься там скоро, сволочь ментовская. — Официально я при исполнении, поэтому могу подкинуть тебе штраф за оскорбление сотрудника органов правопорядка, — Даня смеется, поправляя пальцем воображаемые очки и выпрямляя спину, и Сережа, вытягиваясь по струночке, отдает «честь», будто примерный пионер — Не трогал я твою мозговую кашицу. Ну, разве что совсем немного. Не знаю, Сереж, почему ты мне доверяешь, но я и не против, даже наоборот. — Хочешь, чтобы я доверял тебе еще сильнее? — уточняет Сережа, одним взглядом спрашивая «уверен?» — В таком случае тебе действительно придется на мне жениться.       Даня не то чтобы сильно против, но очень мала вероятность, что он признается даже себе. Нет, до женитьбы дело, конечно, не дойдет, а вот от возможности беспрепятственно касаться холодной кожи и оказывать любую поддержку не отказался бы. Но Даня лишь многозначительно пожимает плечами и облокачивается на спинку диванчика, чувствуя через длинный рукав футболки Сережино плечо, и корпусом наклоняется немного ближе, подставляя свое. Подобное желание окружить кого-то комфортом он пока что испытывал только по отношению к Денису, наверное, но они-то друзья детства. У Сережи такой привилегии нет, а защищать его все равно хочется. Цифры на стареньком мобильном Татищева показывали девять утра.

***

      Сережа со своими непонятно откуда взявшимися переживаниями и волнениями, которые не хочет даже постараться объяснить, был практически неуправляем. От курилки Даня честно пытался его оттащить за капюшон, но в итоге лишь получил по руке и звонкое «Да отъебись ты, Господи, не сбегу», которое пронеслось едва не по всей территории больницы. Даня после этого лишь оскорбленно приподнял брови и, развернувшись на пятках, ушел в здание, показательно не оборачиваясь. Поэтому и в палату он заходит один, улыбаясь и бросая веселое «Добрый день». Юрий, полулежа на койке, перелистывал Катину тетрадь, хмуря брови в легком непонимании, а девочка в свою очередь лежит рядом на краю постели, тыча в тетрадь пальцем и что-то пытается объяснить. Заметив постороннего, она садится, свешивая ноги вниз, и машет рукой в унисон с сидящим на стуле Константином. — Серега не пришел? — спрашивает Юрий почти разочарованно, но без удивления, на что Даня лишь устало вздыхает, мотая головой — А куда он делся? — С мыслями с фельдшерам собирается в курилке, — Даня улыбается с легким скептицизмом и пожимает плечами, косясь на окно — Переживает. — А почему он переживает? — Катя чуть наклоняет голову к плечу, и Юрий аккуратно сдвигается ближе к краю, чтобы девочка могла сесть удобнее и закинуть ноги на койку — Я вот перед встречей с ним совсем не переживаю. Он же мой брат, чего переживать? — Переживает, что тебе не понравится, — разъясняет Константин с легкой улыбкой, и Даня видит, почти физически чувствует, как ему хочется взять бледную руку Юрия в свою ладонь — И за папу переживает.       Даня лишь усмехается, потому что все эти слова, вообще-то, являлись чистой неосознанной правдой. Сережа именно из-за этого и переживал — что Катя воспримет его в штыки и что Юрию неожиданно станет хуже, физически или морально. И, стоило только Дане позволить улыбке растаять на губах, как дверь в палату распахивается с излишней решительностью и Сережа вздрагивает, когда металлическая ручка ударяется о стену. Он выглядит сконфуженным, но все-таки подходит к девочке довольно уверенно и протягивает ей ладонь. Катя отвечает на рукопожатие с крайне деловым выражением лица, и они пару секунд изучают друг друга взглядами перед тем, как Сережа достает из кармана небольшую «Аленку». — Сережа, твой брат, — представляется парень и бросает на Юрия короткий взгляд, успевая заметить его кивок и улыбку. Будто хочет убедиться, все ли правильно он делает и действительно ли может называть себя ее братом. — Катя, твоя сестра, — в тон брату отвечает Катя и ловко прячет шоколадку в стоящий рядом рюкзак — Мне Даня сказал, что ты переживаешь. — Не верь Дане, — бурчит Сережа и косится на Московского так, будто тот его перед всей Россией опозорил, а не перед новоприобретенной семьей — Я не переживал. Разве что совсем немного, но это не считается.       Даня лишь усмехается и отводит взгляд, потому что знает, что там было далеко не немного. Сережа почти десять минут не мог выбрать шоколадку, и так бы они и простояли в «Пятерочке» до вечера, если бы не Даня, который просто положил на кассу пару «Аленок» и торжественно вручил их Сереже после оплаты, едва не силой запихнув одну ему в рот. И всю дорогу Татищев рассказывал что-то сбивчиво и быстро, беспокойно жестикулируя с таким размахом, что Дане пришлось отойти в сторону на пару шагов во избежание случайных травм. Только в такси Сережа был относительно спокоен, вяло глядя в окно в попытке не задремать. Зато Даня узнал, что в транспорте парня постоянно клонит в сон. — Дядя Костя сказал, что ты учился в другом городе пять лет, — Катя наклоняет голову к плечу, и Сережа поджимает губы, уже пытаясь придумать универсальный ответ. А Константин, по всей видимости, решил скинуть лишние три года якобы отсутствия для пущей убедительности — А где ты учился? — С металлами работать учился, — называет Сережа свою мечту пятилетней давности, игнорируя удивленные и заинтересованные взгляды — Это скучно, не забивай голову.       Катя лишь кивает, рассудив для себя, что это действительно скучно, и спрыгивает с кровати лишь для того, чтобы пойти к окну и посмотреть, что за разговоры и крики под окнами. Даня отходит к ней, улыбаясь в ответ на Сережин почти умоляющий взгляд, и оставляет его один на один с Юрием и Константином, смотрящими на него с мягкими, одинаковыми полуулыбками. Далеко Московский не уходит, просто обходит койку, чтобы слышать диалог и если что вставить свои пять копеек. Да и Сережу в какой-то момент придется спасать, иначе он точно с ума сойдет от неловкости. — Спасибо тебе, — заговаривает Константин полушепотом — Я был очень удивлен, когда Данила рассказал, что ты оплатил Юрину операцию. — Я не мог потерять отца, которого только что нашел, — голос Сережи звучит уверенно и твердо, с вызовом почти, и Даня коротко оборачивается, все еще придерживая за плечи стоящую на подоконнике Катю — Это был немного эгоистичный порыв. — Тем не менее, ты хотя бы не послал меня нахуй, — усмехается Юрий, и Даня поворачивается уже всем корпусом, когда убеждается в том, что Катя сидит на коленях на этом подоконнике достаточно устойчиво — Когда твоя мать забеременела, я дал ей денег на аборт и она взяла их. Я не очень-то и хотел, чтобы она делала этот аборт, но понимал, что два подростка, которые и сами концы с концами еле сводят, не смогут нихуя дать маленькому ребенку. А она взяла деньги, а аборт все равно не сделала, и мне не сообщила даже, что родила. Прости, нужно было либо ебашить и растить тебя в семье, либо следить за тем. чтобы эта дура прервала беременность.       Сережа поднимает на Даню взгляд, и его глаза влажно поблескивают, отражая пробивающиеся через открытые жалюзи и Катю солнечные лучи. Парень понимает ситуацию быстро, замечает даже, как мелко подрагивают острые плечи, и точно знает, что пора вмешиваться. Обсуждать им больше нечего, все извинения и благодарности высказаны и приняты, поэтому Даня берет остатки Сережиного самообладания и нервных клеток в свои руки, пряча их в сложенных лодочкой ладонях. — Давайте не забывать, что Сережа все еще преступник, которого нам нужно было поймать, — Даня, складывая руки на груди, смотрит на Сережу, который еле заметно кивает ему в знак благодарности, и взглядом просит встать рядом — Перед своим начальством я что-нибудь скажу, немного приврать проблем не составит. — Но нам нужно отчитываться еще и перед СМИ, — кивает Константин, полностью одобряя смену темы, но все равно не сдерживает улыбки, когда Юрий сдвигается с противоположного края койки ближе к нему и опирается локтем о его колено — А через СМИ мы отчитаемся и перед гражданским населением, его тоже нужно успокоить. — Поэтому у нас есть такая замечательная привилегия, как «тайна следствия». Кать, сбегай до автомата за кофе, пожалуйста, — улыбается Даня и мягко пихает Сережу плечом, когда тот проходит мимо, чтобы помочь Кате слезть. Сережа сам вытаскивает кошелек из Даниной сумки и, отдав Кате, мягко подталкивает к выходу из палаты — У нас есть полное право не разглашать его личность, которым мы и воспользуемся. Скажем, что поймали и предприняли зависящие от нас меры, и наше сухое интервью никто даже в эфир не вставит. СМИ знает, что преступник пойман, народ спокоен и все думают, что Магнитогорский поджигатель уже в тюрьме.       Константин кивает, пытаясь принять деловой вид, а вот Юрий и Сережа даже не пытаются сдержать широких улыбок, счастливых и почти что восхищенных, и Даня вдруг отчетливо чувствует, как поднимается его адекватная самооценка. Сережа дергает его за рубашку на спине и одними губами шепчет «спасибо», и Даня смотрит на эти горящие благодарностью влажные глаза, и видит, как в них медленно разгораются из полумертвой искорки счастье и какие-то детские надежды. Кивает Сереже и делает полшага к нему, становится почти вплотную и взгляда от этого яркого, до этого момента не знакомого младшему Татищеву блеска не отрывает. — Я, может, для тебя не совсем отец и совсем не авторитет, — слышится немного сконфуженный голос Юрия, сопровождаемый тихой усмешкой Константина — Но поимей немного совести, вы пялитесь друг на друга, как школьники. — Я кофе принесла! — слышится со стороны двери Катин голос, разрушающий еще не выстроенную неловкую и смущенную атмосферу, и она заходит в палату, кое-как удерживая три стаканчика и Данин кошелек — Я всем взяла, кроме папы. Я спросила у тети, она сказала, что тебе нельзя. — А тебе можно? — спрашивает Константин, когда Сережа забирает у девочки два стаканчика и передает один Дане — Оно же на сосуды влияет.       Сережа лишь отмахивается, мол, ничего с ним не случится, и с наслаждением делает глоток горячего напитка, сладко пахнущего миндалем. Выглядит так, будто давно себя ограничивал, что не исключено, учитывая его проблемы с давлением, и Даня топит улыбку в приторно-сладком карамельном латте.

***

      Даня корпоративы не то чтобы очень любил, но здесь, в душевной компании отделения Магнитогорской полиции, был абсолютно не против. Самые приближенные были уже собраны и начали празднование — Илья выглядел так, будто пытается выбрать между Татьяной и банкой пива; Сережа переговаривался о чем-то с Денисом, если постоянные тычки под ребра и неприличные жесты можно назвать переговорами; Анна же, стуча ногтями по бокалу шампанского, слушала какие-то рассказы Константина с мягкой, но какой-то печальной улыбкой на губах, и Даня ее даже понимал. Катю согласились оставить у себя старший брат Юрия с женой, а самого его увезли в столицу еще позавчера, завтра должна состояться операция. Уралов на каждый звонок и оповещение на телефоне отвлекался, волнуясь и переживая с каждым днем все сильнее и сильнее.       Сережа все это время жил с Даней и Денисом, удобно устроившись на кухонном диванчике, и каждое утро начиналось с его перепалок с Романовым и запаха сладких гренок, которые являлись, наверное, единственной причиной того, почему Денис все еще его не выгнал. Даня лишь улыбался каждый раз, как улыбался и сейчас, глядя на Татищева, уже более открытого и свободного, активного не в попытке посильнее укрыться колючками и защититься, а в желании показывать эмоции и впитывать в себя каждую секунду его новой жизни. Даня улыбается и тогда, когда Сережа подходит к нему и зовет на улицу, в одной руке держа пластиковый стаканчик с каким-то коньячным коктейлем, а в другой — пачку сигарет.       И Даня идет, конечно идет, потому что и подышать хочется в тишине, и наедине с Сережей побыть тоже не помешало бы. С ним Московскому как-то странно уютно и тепло, даже когда они на расстоянии нескольких шагов. От взгляда и осознания присутствия на расстоянии вытянутой руки тепло, и делиться разными историями хочется ровно так же сильно, как и просто молчать смотреть. Сережа выходит из отдела и сразу заворачивает за угол, где от здания до забора всего каких-то двадцать метров, а из-за зеленеющих деревьев кажется, что и того меньше. Опирается спиной о стену и, протягивая Дане сигарету, зажимает вторую зубами. Даня делает глоток так любимого им коньяка перед тем, как склониться к огоньку зажигалки, сталкиваясь кончиком своей сигареты с Сережиной. — Как тебе компания? — усмехается Даня и поворачивается к Сереже, облокачиваясь плечом на прохладную стену — Ты, кажется, привыкаешь. — Я обещал тебя научить пускать колечки, — Сережа увиливает от ответа, но Даня знает наверняка, что парню все нравится даже чуть больше положенного — Тут за углом как раз ветра нет. Просто сложи губы в окружность и поставь язык, чтобы он продырявливал дым. Ну, вроде того.       Даня смотрит на пару, пущенных Сережей, и веселая улыбка немного сползает с лица, превращаясь в расслабленную полуулыбку. Белый дым довольно отчетливо виден на фоне ночного неба и лишь кое-где смешивается со звездами и туманностями, красиво рассеиваясь и позволяя чужому воображению дорисовывать образы и фигуры в своих расплывчатых нечетких очертаниях. Даня делает затяжку и пытается повторить и исполнить Сережины наставления, но узкое колечко получается у него лишь с третьего раза. Он с улыбкой разрывает его пальцем и самодовольно смотрит на Сережу, пересекаясь с ним взглядом. А Сережа улыбается одними глазами, обнимает ими же, и Даня позволяет себе увязнуть в них по самую шею, укрывшись густыми короткими ресницами. — Ты мне нравишься, — спокойно говорит Даня, не отводя взгляда, а про сигареты оба забывают. — Ты все еще меня не знаешь, — вяло протестует Сережа и разворачивается к Дане всем телом, копируя его позу. — Я хочу узнать, — Даня эту фразу произносит почти шепотом, переносит вес на другую ногу. наклоняясь чуть вперед, ближе к Сереже, к его теплу, будто загипнотизированный — Если позволишь.       Дане ответом являются холодные пальцы, касающиеся щеки невесомо совсем, боязливо, будто к зверьку тянутся. И Московский чуть наклоняет голову к этим касаниям, ища на Сережином лице отголоски веселья или предпосылки к чему-то. Они абсолютно трезвы, и на алкоголь скинуть завтра утром ничего не получится. Оба это понимают, и оба даже не пытаются остановить ни себя, ни друг друга. Даня закрывает глаза, чувствуя осторожное порывистое дыхание на щеке и теплые сухие губы на своих губах. Недокуренная сигарета летит куда-то в сторону просто потому, что внутри появляется вдруг острая потребность касаться, ощущать ладонями и подушечками пальцем едва теплую тонкую кожу. И Даня укладывает одну руку на лежащую на своей щеке Сережину ладонь, а второй находит тонкое запястье и скользит по нему ниже. Татищев сам переплетает их пальцы, и никто не осмеливается углубить поцелуй, потому что этого трепета, согревающего все вокруг и переносящего их из апреля куда-то в июль, им сейчас достаточно с головой. — Вот и начинаются свидания и конфетно-букетный период? — Сережа отстраняется не дальше, чем на сантиметр, а Даниных пальцев не отпускает. Как и Даня все еще прижимает его ладонь к своей щеке — Все слишком хорошо. — А потом будет плохо, — заканчивает его мысль Даня, мазнув по губам, на которых осталось фантомное ощущение поцелуя, самым кончиком языка — Ничего страшного. Тебе теперь есть, к кому обратиться. Справимся.       И Даня верил в то, что говорил, вселяя эту уверенность и в Сережу одним только взглядом. Они не знают, что их ждет дальше, какой частью тела повернется к ним Судьба и вспомнит ли о них Бог в критический момент. Не узнают никогда, как бы ни хотелось. Но они точно знают одно — теперь они справятся со всем, рука в руке, с семьей и друзьями за плечами. Без страха, без сомнений и без отголосков тупой боли.