Гниение мотылька

Замирают в безжизненном вальсе мотыльки, подпалив свои крылья, лапки о раскалённую лампу. О лампу, тускло горящую которые сутки подряд и раздражающую воспалённые, усталые глаза. В ее жёлтом свете летают мелкие пылинки, точно снежники под лунными лучами. Кружка с недопитым чаем медленно зарастает плесенью, а на столе красуются коричневые разводы. Пылью покрываются, кажется, не столько углы квартиры, сколько души, не знающей покоя много лет. И даже удивительно, что тело не гниет, хотя красуются местами на теле воспалённые, жгучей болью отдающие язвы, не заживающие месяцами. У трупов в них копошатся светлые черви. Гулом отдаётся каждая мысль, посещающая голову. Осаму то и дело пытается на что-либо отвлечься, но мозг не сосредотачивается ни на одном занятии, возвращая к хаосу пустоты и трясине тысяч бессвязных мыслей. Прогрызенные ногти отстукивают бессвязный ритм, пока Дазай смотрит на мглу ночной улицы. Ни души. Фонари никогда здесь не горели. Бессонница бьет по слабому телу долгие месяца. Начало осени незаметно перетекло в середину зимы. За окном всё те же голые деревья. В холодной постели почти дрожит перенапряженное тело. Мысли невообразимо быстро сменяются друг другом. Мелькают люди, их лица, слова. Но все затуманенные. Невольно становится чуть жутко в осознании того, что стерлась черта между снами, фантазиями и некогда произошедшими событиями. Восприятие времени стерлось окончательно. Страх. Страх, что был единственной четко ощутимой эмоцией. Страшно потерять рассудок, когда в том уже чувствуются помутнения. Бесчисленное количество случайных кадров танцуют перед глазами. Растёт желание вспороть ногтями себе живот. Жуткий дискомфорт преследует тело. Разодрать бы себе шею. Выколоть бы глаза. Вырвать бы несколько зубов. Осаму бы размазал горячую кровь, текущую из шеи, по своим пальцам и ладоням, бездумно пытаясь отдаться ощущениям. Выколотые глаза бы горели адским пламенем, пока кровь стекала бы по лицу грязными разводами. В горло бы тонким ручейком стекала кровь, временами заставляя попёрхиваться ею, роль бумажных корабликов сыграли бы отпавшие кусочки дёсен. Ах, рукой бы достать бы до внутренностей, трогая, царапая их, ползя вверх, к желудку. Да! После можно было бы ощупать рёбра, безгранично ласково гладя себя изнутри, затем попробовав бы вытащить кишечник. Отклонившись от изначально запланированного, можно было бы разодрать запястья и ведра, пытаясь создать настолько глубокие раны, что была бы возможность проникнуть туда пальцами, двигаясь к костям. Чувствовалось бы удовольствие. Немыслимое. Непостижимое людям. Словно Господь спустился к грешнику Осаму, даруя чистейший экстаз. Ни грамма боли. Бог воистину милостив. Улыбка бы не сходила с лица Дазая. В остатках разума, далеко и едва слышно играл бы Феликс Мендельсон, каждой нотой подводя бы ближе к погибели и освобождению души от больного тела и разлагающегося рассудка. Изящная музыка сопровождала бы вечный уход в небытие. И тихая, забытая давно детская радость бы чуть сверкала скромной звездочкой искренней надеждой на покой. Едва загоревшаяся и уже затухающая звездочка… Горечь терзаний бы выпустила бы из своих объятий, напоследок сладко улыбнувшись. Ей бы захотелось даже благодарно улыбнуться в ответ. Отросшие бы пряди, точно перьями чудесных птиц, щекотали щеки, пачкаясь в багровых ручейках, льющихся из выколотых глаз. Простите, птички! А пока карие, почти чёрные, ещё целые глаза лишь смотрели перед собой. Безрассудные мысли нисколько не пугали. Они, напротив, родственны и теплы, неотделимы от Осаму. Мутным облаком всплыло далёкое воспоминание — хотя с немалой вероятностью лишь из ниоткуда появившаяся фантазия — матушка нежно гладила волосы совсем юного Осаму, кажется, напевая тихую колыбельную. Увы, не помнится голос матушки, забыты ее нежные руки, и кажется она выдуманной, нереалистичной. Сейчас бы хотелось искренне ее любить гниющей душой, чуть осветив грязное сердце чистыми чувствами. Матушка, существовали ли Вы? Матушка, позвольте видеть в Вас ангела-хранителя. В ушах противно гудит, точно десятки безобразных мотыльков бьются о черепную коробку. Может, те виноваты и в ноющих суставах. Верно! Ещё гусеницами они ползают под кожей, прогрызая плоть, останавливаясь у суставов, становясь куколкой, где уже покоится серая бабочка, готовящаяся разодрать кокон. Блестит безумная уверенность в том, что если вскрыть вены вновь, из-под кожи явятся мотыльки, облепят тело, изящнейшим образом знаменуя смерть. Матушка обережет тело, не позволит ему, уже гниющему, кишеть мерзкими опарышами. Матушка, Вы ведь сбережете?