Останься со мной

Hurts - Stay

Ты явно не собирался помогать мне с этой контрольной. К которой я не подготовился, кстати говоря, именно по твоей вине. Джи, почему ты не можешь хоть чуточку сжалиться надо мной? Весь вчерашний вечер я доказывал тебе, что у тебя есть все шансы завоевать этот грёбаный опущенный мир, потому что ты творишь искусство, ты сам, чёрт возьми, произведение искусства, у тебя такой мир в твоей взбалмошной голове, который невозможно описать никому, кроме тебя самого... Что я там ещё тебе наговорил вчера? Уже не так важно, главное, что ты успокоился и уснул, уткнувшись наверняка забитым соплями носом в подушку. А я, как было всегда в таких случаях, поблагодарил твою мать за чай и неиссякаемое гостеприимство и отправился по тёмной улице к себе домой. Я бы рад был остаться с тобой и на ночь. И вообще навсегда... Только мы никогда об этом не говорили, а ты никогда не предлагал. Но это тоже не важно. Уже не важно. Важным сейчас был ответ на шестой вопрос в контрольной работе. Ты же чёртов гений, Джерард Уэй, химия – твоя стезя, совсем не моя, совсем. Почему же ты так не вовремя вдруг решил меня начать игнорировать? – Джи. Взгляд учительницы неумолимо строг, уши – локаторы. Ни на секунду не отвлекается от того, чтобы следить за честностью и справедливостью этой контрольной. Но твоё лицо, кажется, ещё более непроницательно. Как же так: вчера на нём было столько эмоций – от истерического смеха до упаднических рыданий, неужели лимит истёк? Ты не хочешь даже взглянуть на меня, сидишь, с невозмутимой строгостью аккуратно выводя каждую буковку. Я шёпотом зову тебя ещё раз, потом ещё и ещё. Так продолжалось вплоть до момента, пока тишину в аудитории не нарушил писклявый звонок. Кроме пары элементарных вопросов я ни черта не написал и судорожно пытался в последнюю секунду добавить ещё хоть пару строчек, чтобы моя работа не выглядела настолько скудно и жалко, какой она была. А Джерард, опять же даже не посмотрев на меня, проворно скинул свои вещи в рюкзак и, сдав листок на стол преподавателя, вышел из класса, не дожидаясь, словно никакого меня и не существовало. Было обидно сидеть в отрешённости за столиком в столовой и уныло размазывать по тарелке остывающий обед. Джерард куда-то подевался, как сквозь землю провалился, и я не знал, что думать. Неужели дело было лишь в том, что вчера он опять выложил мне всё накопившееся в душе, поплакался в жилетку? Так поступать, на самом деле, в его духе: быть под вечер открытой книгой, а на утро стесняться собственных слов, произнесённых накануне – таким он был. Я и впрямь подумывал, чтобы плюнуть на всё и уйти с оставшейся пары уроков, возомнив себя обиженным на весь мир. В конце концов, это было нечестно! Незамедлительно воплощая план в действительность, я уже юркнул на задний двор школы, где располагалась спортивная площадка, намереваясь выбраться через излюбленное место всех двоечников-прогульщиков – дыру в заборе. Но стоило мне свернуть за угол, как все планы из моей головы мигом вышвырнул тихий плач. И принадлежал он, очевидно, сидящему прямо на асфальте, опирающемуся спиной о стену школы Джерарду собственной персоной. Но не успел я и слова сказать, как на меня тут же обрушился поток гневных высказываний, перемежающихся со всхлипами и неудачными попытками не реветь. – Ты! Чего здесь забыл? Не приближайся! – вот так вот он пригвоздил меня к месту, с которого мне не удалось ещё и шагу в его сторону ступить. – Иди куда шёл, давай. Тебе же так нравится уходить, скажи «нет»?! – язвительность звучала неубедительно из-за его забитого носа. – О чём ты? – решив, что он не может, просто сидя вот так, указывать мне, что делать, я подошёл достаточно близко и сел перед ним так же на асфальт, готовый к тому, что он начнёт меня отталкивать. – В чём дело, Джи? Я тебя чем-то обидел? Задавать все эти вопросы было неловко. Я чувствовал себя провинившимся на весь мир и, как ни удивительно, голым. Будто с меня сняли шкуру и выставили напоказ. В такие моменты я стремился быть рядом с Уэем каменной стеной, плечом, на которое он может опереться, быть сильным для него. А иногда получал от своих усилий только чувство уязвимости. Но до сих пор мне было плевать на свои собственные чувства, если ему было плохо. – Не притворяйся невинным. «Посмотрите, какой я лапочка! Надо только быстрее заболтать этого придурка, чтобы он отключился, а потом можно наконец-то свалить», – с поддельным весельем почти напевал он, совершенно не осознавая, какую чёрную работу проделывают со мной слова, что вылетают из его рта: как дёргаются желваки на лице, как губы сжимаются плотнее, пальцы – в кулаки. Он этого не замечает и продолжает нести какую-то чушь, шмыгая носом. – Вообще-то, всё, что я когда-либо говорил тебе, — искренне. Я и вправду верю в тебя, идиот, – я оборвал его на очередной совершенно не нужной, отвратительной фразе, глядя прямо в глаза. Подлец, ради которого я унижался всё время нашего знакомства. Затем поднялся на ноги, смотря на него сверху вниз. – Просто пошёл ты, Джерард, со своим недовольством. Разве я хоть раз давал тебе повод сомневаться во мне? Я всегда пытаюсь поддерживать тебя. Но только сейчас понял, что это совершенно тупое и бесполезное занятие. Потому что нихрена ты не ценишь, – на удивление легко выговорил я, несмотря на то, что внутри разом натянулись все струны. – Тогда почему ты каждый раз так яро меня успокаиваешь? Если считаешь меня пустышкой, почему? – он словно пропустил все мои слова мимо ушей и теперь пытается охрипшим голосом кричать на меня. – Если мне нужно просто выговориться, а ты затыкаешь меня своей мудростью! Ни черта, чтоб ты знал, не помогает это «всё будет хорошо»! Ты каждый раз пытаешься уложить меня спать и просто уходишь! – А что я, по-твоему, должен ещё делать? – каждое новое слово ранило сильнее, и внутри себя я понимал, что никогда не мог долго злиться или обижаться на друга. Что всё, чего я хочу сейчас, — чтобы мы перестали пытаться перекричать друг друга, а вместо этого обнять его и именно так разрешить все наши недомолвки. Но, кажется, до этого нам было ещё слишком далеко. – Что мне делать, когда у тебя очередная истерика? Я успокаиваю тебя, потому что тебе нужно успокоиться, это естественно! И я не понимаю, в чём проблема, Джерард? – В том, что ты уходишь! Это заставило меня остановиться в перебранке и задуматься. Я с непониманием смотрел на друга, ожидая продолжения, но он явно не торопился с объяснениями, опустив голову и изучая собственные колени. – И что же это означает, не скажешь? – я немного наклонился к нему. Он в ответ только покачал головой, но почти тут же отозвался, правда, так и не поднимая на меня глаз. – Я не могу, – этот бестолковый ответ окончательно рассердил меня, и, устав от надоевшей порядком недосказанности, я уже было направился по своему прежнему плану, как Джерард неожиданно встрепенулся, порываясь что-то сказать. – Я просто хочу, чтобы ты оставался со мной, – прозвучало мне вслед, безоговорочно и теперь уже наверняка пригвождая меня к тому самому месту, — а не уходил. Я не шевелюсь, боясь спугнуть этот момент, ощущая, как от такой уязвимой надежды внутри по всему телу становится тепло. Как подстреленный этими словами, я неуверенно поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня и слабо улыбается, но улыбка эта горькая, а в глазах — непробиваемая тоска. Я тяжело сглатываю и едва решаюсь подойти ближе. – И сейчас тоже? – глупо переспрашиваю, надеясь хоть в чём-то узнать подсказку. Могло ли мне показаться?.. – Да. Не оставляй меня, – полушёпотом просит Уэй и опускает голову. И просто от того, что я смотрю на него, внутри взрываются фейерверки. Этого мне хватает, чтобы, как на автопилоте, сократить расстояние между нами и вновь приземлиться напротив него, бросая рюкзак рядом. Буквально кожей — скул, век, лба, пальцев — я чувствую нечто между нами: хрупкое, невесомое, неосязаемое и в то же время такое настоящее. Я смотрю на Джерарда, изучаю его на расстоянии чуть менее вытянутой руки, пока он, кажется, не моргая, рассматривает кусок асфальта между нашими ногами. Я смотрю на него ещё несколько секунд, неосознанно наклоняясь в его сторону, прежде чем он не выдерживает.

Hurts - Somebody to die for

— Прости меня, Фрэнк. Я… я не знаю, как так случилось, — он закрывает лицо ладонями, поднимая голову и упираясь затылком в стену позади. Его тело содрогается, дрожит, сопровождая вздохи неконтролируемыми всхлипами и едва ли не горькими стонами. И среди всех раз, когда я видел Уэя рыдающим, этот не был похож ни на один из них. Этот Джерард был другим. Я с изумлением понимал, что, оказывается, не все его стороны были мне известны; что самую искреннюю, беззащитную и нежную — и вместе с тем живую настолько, что дыхание спирало, — я наблюдал только теперь. — Я не хотел. — О чём ты, Джи? Он качает головой пару раз, продолжая закрывать лицо и тихо упиваясь собственными рыданиями. Если бы и впрямь существовала такая награда, он несомненно был бы Drama Queen. Кажется, я впервые не знаю, что должен сделать, пока чувствую приближение к чертогам разума Джерарда Уэя. Я неуверенно и осторожно протягиваю руку, касаясь его плеча. На секунду он замирает, заставляя меня поверить, что вот оно, «успокоительное средство», как тут же он взрывается лишь сильнее, громче, экспрессивнее, — так, что я едва успеваю за его словами, а касание на самом деле оказывается «спусковым механизмом». — Когда ты оставляешь меня, я чувствую такую пустоту внутри. Мне так не хватает тебя рядом, Боже! Я даже не знаю, как сказать об этом… Я не хочу отпускать твою руку. Хочу, чтоб ты и дальше держал меня вот так, как ты держишь, как гладишь мои пальцы. Фрэнк, это так глупо, — лепетал Джерард, заливаясь слезами и качая головой. — И дело-то вообще не в том, что ты уходишь, я только… Пока ты рядом, пока ты ещё здесь, со мной, я всего лишь не могу сделать того, о чём мечтаю. И, конечно, это нельзя компенсировать тем, как если бы мы каждую минуту были вместе и просто… были просто друзьями. Он отнимает руки от лица, бессильно опуская их на колени, и теперь на меня смотрят до боли печальные зелёные глаза, красные и опухшие от слёзной жидкости, с намокшими ресницами, испещрённые узорами лопнувших капилляров. Глаза, в которых я никогда не видел этой печали, в которые никогда не додумывался заглянуть под этим углом, в которых никогда не замечал этой тоски, этого раскаяния, этого Джерарда. А меня как будто выключили. Перезагрузили и опять вдохнули жизнь. Когда до мозга дошёл смысл всего, что он сказал. — Джерард... — даже его имя теперь слышится иначе в моём шёпоте. Моя ладонь касается его щеки, мягко обхватывая лицо. Я провожу большим пальцем по скуле, стирая упавшую вновь слезинку, не в силах разорвать наши взгляды. Но мне и не приходится, потому что Джерард закрывает глаза, кладя свою руку поверх моей и робко потираясь щекой. Меж его бровей прокладывается маленькая морщинка, едва заметная, но она ощутимо меняет выражение его лица, выдавая наружу всю горечь и боль. — Пожалуйста, Фрэнк. Не смотри так на меня, — хрипло и загнанно просит Уэй. — Ударь или… скажи, что ненавидишь. Пожалуйста. Так будет легче. Этот прекрасный лебедь передо мной ждёт казни от руки своей любви. Его ресницы дрожат. И сам он весь дрожит. Трепещет, боится. Честный, открытый. Разве что только сам едва не подставляет вторую щёку для удара. Но никакой казни не будет. Будет любовь. Я целую его в другую щёку. Прижимаюсь к ней носом, зажмуриваясь на несколько счастливых секунд, пока до Уэя дойдёт, что я творю. — Глупый, — шепчу ему в самую линию подбородка, не смущаясь, не чувствуя страха, неправильности от близости к нему. Чувствуя только привкус единственного вопроса на кончике языка: «Почему не раньше?» — и бешенное сердцебиение Уэя. — И это всё? Ты правда думаешь, что я смогу отказаться от тебя? Правда думаешь, что я тебя когда-нибудь отпущу? Этого слишком мало, чтобы избавиться от меня, Джерард Артур Уэй.

Нет объяснения моей смелости, моей ухмылке на губах, лёгкости, с которой я ломаю остатки нашей дружбы... чтобы вырваться к большему. Может быть, это всё адреналин в крови. Или натуральное счастье? Потому что не иначе как всё это время я просто прятался от себя и от Джерарда, боясь нарушить его границы, боясь ступить на неизведанную территорию, куда не приглашали, боясь пересечь черту дозволенного. И только теперь, увидев зелёный свет, я могу с уверенностью надавить на газ, набрать скорость — быстрее, гораздо более бешенную, чем с которой колотится сердце в его груди, быстрее, чем сердце в моей собственной груди, — и рвануть. В его объятия. К его губам. К губам, на которых только успевает застыть вдох и зачаток удивлённого «что?», когда я накрываю их своими, приникая к нижней. И целуя. И целуя, и унося нас двоих далеко отсюда, и не оставляя между нами больше ни сантиметра непонимания, обиды или боли, как и расстояния, потому что нам нужно ближе. Ему нужно, и мне тоже. Когда мне дозволено больше не быть слепым, и я распахиваю глаза. Не быть глухим — и я наслаждаюсь звуком его дыхания, голоса, сердцебиения, шелеста наших касаний друг друга. Не быть отрешённым и холодным, а чувствовать тепло его кожи, его губ, его. Я целую его, а он плачет, вжимаясь в меня, собрав в кулаках ткань худи на моей пояснице, и плачет настолько же чувственно, насколько целует в ответ. И мы несёмся вперёд. Нам не суждено разбиться на этой скорости, в этой схватке объятий и сплетении языков. Потому что всё только начинается. Здесь, после литров пролитых слёз, сотен объятий, слов утешения, шалостей, шуток, приколов, сближений и отталкиваний, десятков списанных домашек, прогулянных уроков, тысяч минут, проведённых вместе, — здесь наша линия старта, и мы бежим с ним наперегонки, обгоняя и поддаваясь, ставя подножки и помогая подняться, чтобы никогда не пересечь линии финиша. — Останься со мной. — Я никогда не отпущу тебя. Сейчас и навсегда. Ты со мной, и я с тобой. И пусть идёт дождь. Сейчас и ещё хоть сотни раз, смывая всё и вся на своём пути. Но он не смоет нас. Я хватаю за руку своего любимого Джерарда, и мы собираемся прогулять оставшиеся пару уроков вдвоём, пролезая через дыру в заборе, а дальше скрываясь на детской площадке в одном из дворов. Знаете, на некоторых из них стоят большие домики, в которых вполне себе помещаются не только мелкие ребята, а ещё и те, что постарше, как мы. Наверное, вам нужно знать, что, когда так происходит и эти ребята постарше, совсем как мы, оказываются внутри одни, нет на свете поцелуев более таинственных и объятий более крепких, чем в этих домиках на детских площадках. А пока малышня отсиживает уроки в школе, мы займём один из них и…