память

— Хули бля, подумаешь, сорвался, — Кацуки лениво покачивает ногой и смотрит куда-то вдаль. В серую утреннюю хмарь, на сонный город под ногами, на удушливый туман или на фикус у панорамного окна. Шото не знает, он все никак не может поймать взгляд алых глаз, но с тезисом согласен. Подумаешь, сорвался. Не на журналиста и не на гражданского же, а на злодея, но раньше такого не было и это прецедент… Удивительно, как пресса не раздула эту историю до уровня мирового масштаба. Тодороки подпирает подбородок ладонью и буквально тонет в огромном синтетическом кресле. В белых глянцевых стенах геройской Комиссии откровенно неуютно. Как-будто загнали в рамки или в куб какой-то и из него не выйти не выкарабкаться. Но раньше было хуже, сейчас хоть человеческое отношение к героям. А здание старое. — Корм кошкам потом не забудь купить, — Бакуго в этом бесформенном кожзамном ужасе не тонет, а горделиво восседает. Перекинув ногу на ногу и смотря с толикой привычного бесячего презрения на всех вокруг. — Слышь, Двумордый? — Про-герой, Шото? Тодороки сонно потирает глаза и зевает в кулак. Рядом стоит очаровательная секретарша. У нее легкий осакский говор, глупая вежливая улыбка на коралловых губах и взгляд вопрошающий, нечто из серии: Все в порядке? Нужна ли вам помощь? Кацуки про такие взгляды говорит обычно: Себе помоги. Опускаться до подобного как-то не хочется. — Извините, я видимо задремал. — Ничего страшного, — вежливый кивок и немое обожание. — Глава Комиссии уже ожидает вас. * Здесь будет как-то поживее. Возможно виновато зашкаливающее количество растений по периметру кабинета, а также количество раскиданных где не попадя синтетических алых перьев. Ястреб словно застыл во времени после двадцати пяти. Разве что променял геройской свободный костюм, на черную тройку, расслабленный узел галстука и перчатки на обнаженные запястья, демонстрирующие всем желающим, что так-то Ястреб птица хищная, и если что, и когтями задрать может. А не только перьями. Или словами… Словами хуже, как-то паскудно рассуждает Шото обходя по кругу пальму посреди кабинета. — … и поставил новую кофе машину, — с ходу, словно Тодороки сам виноват, что пропустил начало их диалога, начинает мужчина. — Она на третий день барахлить начала, сижу битый час пытаюсь разобраться в чем дело. Разбираешься в этих штуках? Это… несколько сбивает с толку. Шото разглядывает разобранный на запчасти аппарат разложенный с маниакальной аккуратностью на рабочем столе, так же как и гору белоснежных отчетов и цветовую гамму папок по различным делам. — Может… мастера вызвать? Золотые глаза смотрят на Тодороки так, словно он сморозил чушь вселенского масштаба, но его великодушно за это никто осуждать не будет. У Ястреба мелкие морщинки под глазами… при ближайшем рассмотрении можно их увидеть. — Хотел угощать посетителей кофе… Все как всегда через жопу, — устало потирая кончик носа жалуется глава геройской Комиссии. — Зато от сердца. Не стой столбом, Шото, сядь уже и прекрати мимикрировать под пальму. Тебе не идет. * Слово за слово, улыбка за улыбка и гора шуток в придачу, Тодороки чувствует, как постепенно расслабляется. И кресло тут удобное, с хорошей спинкой на которую приятно опереться больной спиной. Ястреб собирает кофемашину даже не глядя. Повсюду мелькают алые перья и ловкие пальцы. Шото как-то тупо залипает на острые темные когти. — Так что случилось? — Я не знаю. Это плохой ответ на самый расплывчатый вопрос в мире. Собственно, Шото знает, что случилось. Он сорвался, абсолютно глупо и зло, в лучших традициях Кацуки Бакуго, но никак не самого себя. Набросился на злодея и… формально, теперь тот щеголяет без рук… Левая сожжена до предплечья, чудо, что еще кость цела более или менее осталась, правая ампутирована связи с некротическим обморожением. Ворам на востоке руки отрубают, вроде так говорится? Тодороки бы пошутить, да не хочется. Кофе машина тихо ворчит и кабинет, сплошь заставленный цветами, наполняется ярким сочным ароматом колумбийской арабики. — Тебе апельсиновым соком или молоком разбавить? Соком, хочет ответить Шото. — Ничем, — печально произносит его рот, потому что ему хочется похоронить в себе чужую привычку. Не то чтобы это выходит. Ястреб пожимает плечами и протягивает белоснежную маленькую чашку ему в руки. Та приятно греет холодные пальцы и дарит какое-никакое ощущение стабильности. Шото все ждет, что начнется какой-то невъебенно тупой разговор о долге и чести, а потом вспоминает, что это же Ястреб — Кейго Таками — у него все изподвыподверт. Захочешь не поймешь на что тебя развели и что ты в процессе выболтать успел. Правильно говорят, бывших шпионов не бывает. — Меня ждет отстранение? — Скорее принудительный отпуск, — Таками качает головой и в несмелых утренних лучах солнца, что упорно пробиваются сквозь тучи, его светлые волосы отливают золотом. Как в принципе и глаза. — Можно на неделю, можно на две. Как ты сам захочешь. Шото не хочет в отпуск. — На три дня? — просто на пробу спрашивает он. Кейго Таками смеется над ним и смех это какой-то откровенно грустный. — Боже, парень, ты хуже своего отца, — Шото хочет взорваться на эту реплику, ответить зло и необоснованно. Вовремя вспоминает с кем имеет дело. — Это слишком низкая манипуляция, даже для вас. Кофе ароматный, горький и очень крепкий. Надо было разбавить хотя бы молоком. Виски побаливают от недосыпа… Или из-за усталости. Может это побочка от стимуляторов, которые он глотает горстями? — Я пытаюсь тебе помочь, горячий парень, — ласковое, почти братское прикосновение к плечу и взгляд из серии «верь мне». Только верить Ястребу, все равно, что верить кицунэ из сказок. Проебисто изначально. — Как помогли моему брату запихнув его не в Тартар, а в психушку? — блять. Ну вот это было лишним. Шото морщится от собственной тупости и сучности. — Извините. Он ждет, что на него обрушится что-то нелицеприятное, отвратительное и грязное, что-то что разъебет его на половину этого цветочного рая. И тогда станет легче. Шото прикрывает глаза и прячет лицо в ладонях. Будет как-то жалко заявлять, что это все от недосыпа. — Ничего страшного, — горячая рука гладит его по плечу, а крыло аккуртно приобнимает. — Сколько ты спишь? Смена темы не радует совсем, но Тодороки отлично понимает какого хрена это делается. Поэтому благодарно позволяет замять эту неловкую ситуацию. Давит пальцами на глазные яблоки и произносит. — Часов шесть. Суммарно дня за три. — Все еще ходишь на кулинарные курсы? — Ага. Бросил два месяца назад и подарил миксер Ашидо. Ей нужнее. Она сыну на день рождение такой торт сделала… — А что с тем перебором таблеток три месяца назад? — Долго не мог заснуть, — может хватит меня топить, хочет поинтересоваться Тодороки. Вы же и так все знаете и про случайный передоз таблеток и про миксер, и про все остальное. Небось камер понаставили в квартире или остатки настоящих перьев оставили. — Я согласен на неделю отдыха. Капитуляция в чистом виде. — Шото, — золотые глаза смотрят прямо в душу, а хватка пальцев на плече усиливается. Когти цепляют ткань геройского костюма. — Если тебе нужна помощь, просто скажи мне. Себе сначала помогите, проносится в голове Тодороки. Сходите сначала вы к психиатру, рассуждает он, когда алое перо задевает щеку. Вы не мой брат и не мой наставник, не надо лезть в друзья-товарищи, — хочется крикнуть ему в лицо. И хватит искать во мне того, кого сами засунули в больницу и напичкали таблетками до состояния овоща… Шото лишь тупо кивает и поднимается с невероятно удобного дивана. * Шото позорно давится воздухом, краснеет до корней волос и из его горла вырывается какой-то идиотский высокий звук. — Ну, а че? — с непосредственностью, летящей вниз, наковальни произносит Бакуго. — Зазорно сдохнуть девственником, не находишь? Значит не послышалось. Тодороки собирает слова по крупицам, пока Кацуки без особого зазрения совести садится на его койку и хлопает рядом с собой. — Это шутка? — Шутка — это твое ебучее неумение в социализацию, Половинчатый. А у меня конструктивное предложение. Да или нет? В комнате становится на пару градусов жарче. Вообще, все должно быть не так. У них то первый поцелуй произошел тогда, после похищения. На эмоциях, так тупо и зло. Они не целовались толком, Кацуки больше кусался, Шото наоборот наслушавшись тупых советов, пытался лизнуть небо, запустить язык поглубже в чужой рот и… в общем, было слюняво и дико. Но приятно. А теперь вот это. — Ты думаешь, что мы умрем? — Нет, я думаю, что ты скопытишься, если продолжишь пускать сопли по ебанутому братцу и не возьмешься за голову, — звучит здраво и ни разу не деликатно. — Считай это моим прощальным подарком… Ну или у меня пиздец стоит в стрессовых ситуациях, а мы вроде как пара, так что почему бы не вывести наши отношения на новый уровень? С губ Тодороки против воли срывается нервный смешок. Дверь комнаты он запирает на замок. — Позорище, — изрекает Кацуки, смотря на то, как закипает вода на собу. — Двумордый, ты позорище! Проиграть Цапле в словесной битве, это надо постараться. — Сам с ним поговори хоть раз. Мина трется у ног и просит поскорее положить ей еду, а Бомба привычно мяучит у окна, разглядывая голубей на линии электропередач. Бакуго хмыкает, словно услышал очень смешную шутку и кивает в сторону кастрюли. — За лапшой следи. — Чего? — Кошек, — как идиоту или умственно отсталому, повторяет Бакуго. — Двух, одну Мина будут звать. Вторую Бомба. И вообще, хочу ориенталов. У них уши пиздатые и мяукают охуенно. Мина больно бьет когтистой лапой по локтю, а на плите убегает вода с переваренной собой. Надо было продолжать ходить на кулинарные курсы, может чего путного и вышло бы из него и его попыток в готовку. Может стоит их отдать кому? Временно, чтоб позаботились. Шинсо с Айзавой любят кошек. Айзаве они точно понравятся. Он вроде котокафе хотел на пенсии открыть? Вот ему будут первые две кошки. Мысли лениво текут из угла в угол черепной коробки, руки на автомате мешают сухой корм с мокрым, ровно так, как любят девочки. — Может тебе бойцовский клуб организовать? Ну знаешь, Половинчатый, еще чуть-чуть и начнешь варить мыло из жира и творить прочую хуйню. Кацуки смотрит на него без жалости, а с интересом человека, который решил разобрать чью-то голову на молекулы. Только Кацуки Бакуго такой ебанистической дрянью в жизни не занимался. Ой, какой каламбур. Шото хочет спрятать взгляд под отросшей челкой, а вместо этого смотрит в чужие-родные глаза. — Я люблю тебя, — говорят его бестолковые губы. — И я устал… — Любить меня или ехать по фазе? Первое? Второе? Сразу оба варианта и будет бинго. Динь-динь-динь, сектор приз на барабане. — Я умер, Полудурок и у тебя галюны, как побочка от стимуляторов, — ласково и ни разу не деликатно режет правду матку не-Кацуки. — Тебе по-хорошему рядом с братцем нужно валяться, в палате с мягкими стенками. Ага. Это правильно. — Я помню, — тупо говорит Шото, усаживаясь за стол и ковыряя палочками собу. — Я помню, что ты умер на первом курсе. Во время битвы… Я помню, как нашел твое тело с пробитой грудью. Я помню, как был на твоих похоронах. Я помню, как подсел на стимуляторы и впервые увидел тебя вновь. Рядом с собой. Я помню, я помню, япомню, япом… Мина трется у ног, а Бомба осуждающе смотрит на него с подоконника. Я помню, что ты умер девять лет назад, а я продолжаю жить с тобой по сей день… На кухне они втроем. Он да кошки. Шото касается кармана, где лежит телефон, неуверенный стоит ли все-таки набирать номер на быстром наборе или дать себе еще немного времени… В ладонь вместо телефона почему-то привычно ложится пузырек со стимуляторами.