не больше, чем сердце.

Нервы — Не больше, чем сердце.

Ночь чиста, свежа и бездонна, ибо только в этот период суток можно потеряться в своём же квартале, просто последовав за какой-нибудь особенно удачливой, по мнению человека, звездой, задрав голову кверху, а «очнуться» около заброшенных серых многоэтажек в двадцати минутах от места жительства. Ночью можно закрыть глаза, совсем не выходить на улицу, нелюбовью называть звёзды и крепко-крепко спать, носом в подушку уткнувшись и обнимая плюшевую игрушку вдобавок. Ночь всегда можно провести по-разному, главное — быть осторожным и хитрым, как, чёрт возьми, одичавшее животное. Потому что ночью не спят псы, разорвавшие цепи. Потому что ночью не спит Мафия. Возвращаясь с очередной зачистки, от которых уже порядком воротить начинало, поддаться полуночным чарам совсем несложно — бреди себе по улицам и бреди, неслышно ступая по мощённым набережным, рукой будто неба касаясь. Чуя кротко выдохнул, туша ботинком окурок сигареты: эта миссия была сложнее, чем предыдущие вместе взятые. Хорошо ещё, что на ногах держится — порча не понадобилась. Что-то местные псевдо-банды совсем распоясались, раз прямо с рук новобранцев мафии наркоту перевозят. Влетело им конечно… Мысли юноши закрутились в другую сторону, отчего он раздражённо помотал головой: не хватало ещё о наказании низов думать, иначе совсем мозг сварится. Скорее бы до квартиры добраться и рухнуть на даже не заправленную кровать. Времени нет даже на нормальный сон, какое там застилание постели. Одна надежда сейчас прийти и действительно лечь спать, не выламывая в ванной комнате дверь и не перематывая в очередной раз истекающие кровью запястья, предплечья, шею — всё, до чего длинные руки могут достать; не звоня судорожно Огаю, ибо «Мори-доно, он чего-то наглотался и пульса почти нет». Не хочется, насмотрелся уже. Напомогался. Хотелось простого человеческого — отдохнуть. Прижаться к ненавистному телу Осаму и без ссор спокойно уснуть. Но предчувствие говорит ему, что спокойно не будет. Предчувствие говорит ему, что сегодня он будет вытаскивать шатена из омута его мыслей. «Или из петли» — думается рыжевласому, но тот снова в раздражении трясёт слипшимися от капель чужой крови и пота волосами, брезгливо цыкая и выуживая наконец из кармана ключ от штаб-квартиры.

Это не больше, чем мое сердце… Просто не выключай. Наверное, нам пора одеться, Застелить простыни и выпить чай. «Я не буду на тебя надеяться» — Эти слова были лишними. Вечером… придумаю куда деться.

***

Дазай вроде дышит, когда напарник снова исчезает с утра пораньше, оставляя ему свежий сваренный кофе в турке на плите и записку «Только попробуй не поесть, Дазай. Если увижу еду в мусорке или в раковине — тебе пиздец. Не скучай». После недавней успешно выполненной миссии, старший исполнитель получил внеплановый отпуск на пару дней: юноше слегка задело руку пулей, оставив кожу на ней в разорванном состоянии. Он, безусловно, даже так был в боевой готовности, но Дазаем босс пока не может рисковать. Хоть где-то он действительно нужен живым, иначе рвение Чуи каждый раз спасать его от рук смерти просто необъяснимо. Юноша усмехнулся своим мыслям, всё-таки наливая себе ароматный напиток из турки и за пару глотков выпивает чистый кофе, даже не поморщившись. «Вот поживёшь моей жизнью, коротышка, тогда и поймёшь навязчивые мысли о садо-мазо» — смеялся тогда фальшиво исполнитель, делая глоток за глотком ничем не разбавленного кофе, наслаждаясь изумлёнными и немного раздражёнными чертами лица Накахары. «Затишье перед бурей» — думает шатен, прикрывая усталые глаза, лохмача ещё сильнее густые, отросшие патлы на голове. Потому что умереть не хочется что-то, наебениться, откровенно говоря, в хлам — тоже. Хочется дождаться напарника и отдохнуть, может, даже полежать в обнимку, ведь выпадает такая возможность, дай бог, раз в месяц, если у самого Дазая рецидив в этот самый свободный вечер не проявляется. Но Осаму на то и Осаму, чтобы быть быстрее своих мыслей: после обеда началась буря. Рука, до этого беспокоящая уже не так сильно, разболелась до такой степени, что даже встать с дивана казалось задачей невыполнимой — боль разливалась по всему телу едким ядом, замедляя функционал мозга, заставляя валиться с ног в буквальном смысле. «Скоро должен вернуться Чуя, я просто потерплю». Но в воспалённом мозгу исполнителя вертелась одна-единственная мысль: алкоголь. Больше, вливая в себя стопку за стопкой, откидываясь от беспамятства… Так и была найдена тщательно спрятанная от юноши бутылка саке, подаренная рыжевласому эсперу на прошлый день рождения от Коё. Сил открыть бутылку не было. Совсем. Потому она безжалостно полетела на пол с импровизированной квартирной барной стойки, разбиваясь на несколько больших осколков, а словно обезумевший Дазай улыбнулся, слизывая языком спиртное с тех осколков, которые мог достать — начал с самых мелких. Дно бутылки осталось целым, что радовало юношу ещё больше, ведь половина содержимого так пола и не достигло. Зато достигло жадного рта, сжигая и так покалеченное, почти закалённое до алкоголя горло. Кареглазому не нужно запивать: всю желчь он глотал, как наркотик, отчаянно надеявшийся, что он просто отключиться. Не от боли в разорванной и снова дико кровоточащей ране, так от бешеной работы сердца и полностью парализованного спиртной дымкой мозга. Один из осколков бутылки впился в ногу острым концом; кровь, перемешанная с разлитым напитком перемешивалась, обжигая голые ступни, орошая светлые домашние брюки в кирпично-алый.

Да, я знаю, что я все ломаю, Разбиваю лёгкость… извини. Ты не готов, мне хватило слова. Ты свободен от моей любви.

Тем временем, ключ в замке входной двери начал поворачиваться с ненормальной скоростью.

***

Буквально врываясь в общую квартиру, рыжевласому хочется выть от безысходности и жалости к своему напарнику. Возвращаясь домой, Чуя дома не находит. Он находит только разбитую бутылку саке, что дарили ему на прошлый день рождения, кровяные разводы на недавно купленных домашних брюках, да полумёртвое тело на безнадёжно испачканном полу. —Действительно. Это ведь не больше, чем моё сердце, Осаму, — младший исполнитель не плачет, отнюдь нет. Он не звонит Огаю, не пишет сестрице, чтобы узнать, что вообще нужно делать. Он всё знает сам. Крепкая пощёчина прилетает в ненормально улыбающееся в экстазе лицо, отчего улыбка искривляется от дикой боли, а карие глаза наливаются ядом, темнеют будто с каждой секундой. Накахаре не страшно — он знает все дальнейшие развития событий. Весь перепачканный и мокрый Осаму тянет Чую на себя, отчего тот точно отбивает коленки, ведь среагировать всё равно не успел. —Не переживай, короты-ышка, ты ведь ещё можешь сопротивляться? — с издевательской улыбкой тянет обладатель исповеди, поднимая руку для удара. Он тоже знает: знает, что пьяным только притворяется. Знает, что Чую не ударит. Знает, что… всё равно уйдёт. Алкоголь давно перестал давать хоть каплю от своего прямого эффекта — организм Осаму выработал стойкий иммунитет. Накахара об этом прекрасно осведомлён, ещё с того времени, когда он только пополнил ряды Портовой Мафии. Ещё с того времени, когда им было по пятнадцать. Чуя на грани истерики, он бьёт столько раз, сколько кажется нужным. Пока кровь алыми струйками не начинает сочиться из, теперь уже, носа; пока притворная темень глаз начинает спадать, являя янтарь напарнику. —Почему? Почему я никогда не могу успеть вовремя? Дазай промолчал, бинтами вытирая нос от кровяных разводов, слизывая остатки языком. Всё, что между ними происходит — вынужденная мера. Так было обговорено, так просто было выгодно. Ни строчки о привязанности, ни строчки о жалости или сострадании, ни слова о любви. Все пункты Чуя безнадёжно пропустил мимо ушей, не понимая, как можно даже будучи человеком, абсолютно растерять человечность. «Нелюди тоже могут чувствовать, Чу-уя» — говорил тогда, в пятнадцать, Дазай Осаму, так бессовестно крадя первый поцелуй. Каждая фраза от шатена была воспринята буквально. От каждой фразы шатена воротило. —Знаешь, коротышка… В этот раз ты действительно опоздал. Я думаю, в тебе остались хоть какие-то задатки мозга, ведь ты должен понимать, что секс и «любовь», которую ты себе надумал — иллюзия слишком уж огромного масштаба? Дазай сам не знает, что говорит. Он хочет остановиться, хочет прекратить, хочет сделать уже хоть что-нибудь, но его грязный рот продолжает нести то, что он выдаёт себе за правду. Ведь такого, как он нельзя полюбить. Такого, как он, стоит обходить за четыре квартала и больше никогда не вспоминать опасный блеск тёмно-карих глаз. Накахара знал, что так будет. Накахара обводит нечитаемым взглядом квартиру, хватает с комода новый, нетронутый блок сигарет, оставляя ключи торчать в замке. Захочет — вернётся. Только его здесь никто не держит, он знает.

И зачем тебе весь этот пафос? Молодец, ты красиво сливаешь меня. Ты говоришь: «секс есть, но нет нас» И ты не хочешь это менять. Ты… можешь на меня надеяться. И пусть я сейчас покидаю твой дом, Но ты остаёшься в моем сердце. Ты рядом.

***

«Ночь — время для любви» — так говорят люди? На уставших ногах, под покровом ночи, в абсолютной тишине, одинокий юноша, смотря наверх, немо общался со звёздами. Как последний придурок, шёл невесть куда, лишь бы переждать ночь. Задрав аккуратно голову, шёл по мощённой набережной, сливаясь с ночью, открывался нелюбимым звёздам. Одинокая слеза всё-таки катится с голубых глаз. «Это не больше, чем моё сердце».