Scars to your beautiful

Вот в чём особенность выздоровления — плохих дней больше, чем хороших.   Шото научился улавливать изменения Кацуки, даже когда он изо всех сил старается их скрыть. Это то, как Кацуки дольше смотрит на своё отражение по утрам, думая, что никто не видит. Как он прикусывает язык, чтобы не поморщиться, когда сгибает ногу в колене или руку в локте под неправильным углом. Это лёгкая дрожь в его пальцах, когда их руки переплетаются, его отстранённый взгляд.   Это, когда Кацуки тихо плачет в постели рядом с Шото, думая, что тот уже заснул. Его тело сотрясается в тандеме со всхлипами, что вырываются сквозь стиснутые зубы.   Шрамы - это истории, написанные болью и потерями. Шото знает, каково это - смотреть в зеркало, видеть красный цвет, окружающий радужку, и помнить юность, которую вырвали голыми руками. Прикоснуться к ране, пересекающей правый глаз, и вновь пережить смерть его брата, ощутить обнажённую кожу под кончиками пальцев, вызывающую взрыв эмоций, что разрушает всё тело.   Поэтому он понимает, когда Кацуки смотрит на шрамы, которые навсегда изуродовали его бок — келоидные и звездчатые рубцы, покрывающие эпидермис разбитыми созвездиями, — что его пять чувств помнят только страдания. Что он чувствует, как дождь того дня льется на открытые участки тела, словно небеса плачут лезвиями вместо слёз. Что он чувствует зловоние гниющей плоти, вкус солёной крови, слышит крики товарищей и наставников. Что он видит мир навсегда разрушенным — обломки там, где должны быть здания, трупы там, где должны быть люди, грозовые тучи там, где должно быть голубое небо.   Сегодня особенно плохой день. Они потеряли след злодея на работе, и, в отличие от его обычной ярости, с тех пор Кацуки молчалив. Так Шото понимает, что он искренне расстроен. Несмотря на сильное напряжение в воздухе, Шото не вторгается в пространство Кацуки, сохраняя дистанцию, остаётся на расстоянии вытянутой руки.   Приняв душ, Шото отдыхает в их гостиной, когда слышит грохот из кухни. Он немедленно поворачивается к источнику звука, и его встречает вид Кацуки с застывшей протянутой рукой и разбитой кружкой в нескольких дюймах от его ног.   — Чёрт, — ругается Кацуки. — Чёрт, чёрт, чёрт. Ты только купил её для меня.   Сердце Шото мгновенно разрывается в груди.   Это побочный эффект чрезмерного использования причуды. Физиотерапия помогает, но бывают случаи, когда Кацуки теряет чувствительность в руках и непреднамеренно роняет предметы. Шото сгорает от желания броситься вперёд и заключить в объятия.   — Я просто куплю тебе другую, —  говорит он мягко и осторожно. Кацуки невесело усмехается, в его тоне слышится осуждение.   — Какой в этом смысл? Я в конечном итоге уничтожу и её тоже.   — Нет, ты этого не сделаешь. Та, с отпечатками кошачьих лап, является тому доказательством. Она с нами со времён UA.   — Перестань нянчиться со мной.   — Я не няньчусь, — настаивает Шото. Они молча убирают осколки, прежде чем удалиться в спальню. Теперь огорчение Кацуки стало очевидным. Он продолжает сжимать и разжимать кулак, ковыряясь в старых ранах, его ногти впиваются полумесяцами в израненную кожу.   Шото хочет спросить: Кацуки тоже знает? Что шрамы - это не только истории, написанные болью и потерей, но и мужеством и стойкостью. Что они больше доказывают жизнь, чем смерть. Кровь, кожа, плоть, кости - вещественные доказательства триумфа, жизни.   Шото мог бы спросить, но он всегда лучше действовал, нежели говорил.   Обхватив лицо Кацуки ладонями, Шото оставляет поцелуй на правом глазу Кацуки - пустом круге, где когда-то была рубиновая радужка. Это за твою восприимчивость. Когда ты видел то, чего никто видеть не мог. За все твои наблюдения. За то, что ты замечал, что другие часто упускали из виду в бою. За то хорошее, что ты видишь в людях, больше, чем способен сказать твой болтливый рот. Шото движется губами по длинной неровной линии вдоль челюсти Кацуки. Это за твою силу, что способна свернуть горы. За те времена, когда ты превосходил физические возможности не причудой, а силой воли, упорством. За всю борьбу, что тебе удаётся вести, даже когда мир избил тебя до полусмерти.   Он накрывает губами красные следы, оплетающие место перехода шеи в плечо Кацуки. Это за твоё мужество, за то, чего мир не должен был требовать от ребёнка. Когда страх заставлял тебя дрожать, но ты всё равно смотрел ему прямо в лицо, с колотящимся сердцем и побелевшими кулаками. За то, что действовал, несмотря на опасения, потому что это и есть настоящее мужество.   Подняв его майку, Шото оставляет особенно долгий поцелуй на звездчатом рубце прямо под сердцем Кацуки. Это за твоё искупление, твоё освобождение. За исправления, что ты решаешь делать каждый день, дабы они превратились в привычки. За чувство вины, что давит и душит тебя, потому что ты всё ещё учишься прощать себя. Это за спасение жизни нашего лучшего друга — Изуку.   Шото прижимается губами к тыльной стороне, покрытой волдырями, кисти Кацуки, обрисовывая бороздки и выступы на костяшках пальцев. Каждое прикосновение нежное и лёгкое, словно пёрышко. Это за твою доброту, что сияет даже сквозь самую суровую и угрюмую внешность. За то, что помнишь мельчайшие подробности о наших одноклассниках, несмотря на глупые прозвища, которыми ты их наградил. За то, что выбрал сострадание в моменты, когда нет свидетелей для похвалы, в обществе, которое слишком критично, чтобы понять, какой ты на самом деле человек.   Когда Шото возвращается к губам Кацуки, он наслаждается румянцем, что расцвёл на его щеках.   — Лучше?   — Нахрена всё это? — ворчит Кацуки, но мягкость его тона говорит Шото, что он уже наполовину преуспел.   Шото переплетает их пальцы, сжимая руку Кацуки, и надеется, что это облегчит боль в его запястье.   — Я думал, что смогу показать тебе, — отвечает он, сокращая расстояние между ними секунда за секундой, миллиметр за миллиметром.   Кацуки слишком ошеломлён, чтобы говорить, и Шото никогда не перестанет поражаться тому, какое влияние он оказывает на него. Что он мог лишить дара речи такого человека, как Кацуки — умного, красивого и необыкновенного, — прикосновением, близостью. Он поднимает руку, чтобы заправить прядь волос за ухо Кацуки, прежде чем провести большим пальцем по старой ссадине, что обрамляет уголок губы Кацуки.   — А это за твою любовь, — шепчет он, переполненный лишь благоговейной честностью. — То, что мне повезло иметь и вернуть.   — Сентиментальный засранец, — говорит Кацуки, прежде чем наклониться и соединить их губы. Разделяя одно дыхание на двоих, Шото думает так: исцеление влечет за собой больше плохих дней, чем хороших, но хорошие дни всегда, всегда стоят того, чтобы за них бороться.