История одной ночи

Акутагава никогда не любил вечеринки. Нет, он не имел ничего против того, чтобы собраться в кругу друзей, выпить шампанского или сидра, поговорить о последних событиях, посмотреть фильм или сыграть в настольную игру. Не был поклонником подобных мероприятий, но и к ненавистникам себя не причислял. Это могло быть весело, иногда даже расслабляло и позволяло отвлечься от насущных проблем, что ежедневно крутились у него в голове с гулом целого пчелиного роя. Но вечеринки Акутагава ненавидел всем своим слабым сердцем. И сейчас, сидя на потрёпанном диване из вульгарной красной кожи, на котором бог знает что происходило, под гремящую до боли в голове и вибраций в груди бог знает какую музыку, наблюдая за толпой, в каждой из составных которой бог знает сколько алкоголя, он серьёзно сомневался в своей адекватности. Не нынешней, нет — он был трезв, кристально трезв. А в адекватности Акутагавы трёхчасовой давности, когда он бог знает зачем согласился составить компанию своему нерадивому другу на этой чёртовой вечеринке. Друга, как только они стали частью этой вакханалии, и след простыл, и теперь ему приходилось сидеть в этом богомерзком заведении, борясь с желанием всё бросить, послать этого придурка куда подальше через простую смс-ку и укатить домой. На этом так называемом мероприятии было ужасно всё. Музыка была ужасна — громкая, бессмысленная, под которую только и дрыгаться в пьяном угаре среди таких же полубессознательных потных тел; был ужасен алкоголь, который он не решился даже попробовать и единственный купленный коктейль отдал своему товарищу, пока тот ещё не успел свинтить; было ужасно общество, в котором он находился — сброд, нет, отребье, настоящие отбросы этого и без того не слишком приятного города. Они кричали, толкались, обливали его своими гадкими, липкими напитками, которые ему потом приходилось оттирать от белой — ужасный выбор — рубашки в заляпанной раковине. Пока он пытался спасти свою одежду, так наслушался отвратительных звуков очевидного характера из кабинок грязного туалета клуба, которым и по назначению-то воспользоваться было мерзко, что решил никогда в жизни туда не возвращаться, пусть хоть его всего обольют какой-нибудь спиртосодержащей дрянью. Всё лучше, чем быть невольным свидетелем зачатия очередного подонка, который наверняка вырастет в кого-то вроде его милых родителей, если не хуже. Когда он вернулся, его законное место на диване у стены было занято в стельку пьяной парочкой: девушка сидела на коленях у своего кавалера, и они самозабвенно целовались, руками вытворяя что-то совершенно неприличное. Даже до кабинки не добрались. Животные. В поисках нового места для хоть какого-то уединения, если к данной ситуации это слово вообще было применимо, он обошёл почти весь клуб. За баром невыносимо шумно, хотя, казалось бы, громче музыка быть просто не может; о нахождении на танцполе даже речи не идёт; все столы заняты такими же пьянющими компашками, с которыми он решительно не хочет иметь ничего общего. За всё время этого брождения, рыжая макушка Тачихары так нигде и не промелькнула. Может, его и вовсе тут уже не было — напился, как остальные присутствующие, и уехал с такой же пьяной девушкой. В любом случае, на сообщения он не отвечал, а Акутагава в ответ на его просьбу успел пообещать ему, что без предупреждения не уйдёт. На свою голову. Приходилось ждать, хотя соблазн и был велик. Как только он заметил, как один из диванчиков освободился, и те, кто его занимали, отправились, может быть, в сторону бара для пополнения своих запасов выпивки, или на танцпол, чтобы выпустить накопившуюся энергию, Акутагава быстренько на нём расположился. Но даже тогда его не оставили в покое: компания из трёх изрядно выпивших девушек, взгляды каждой из которых он не раз за этот вечер ловил на себе и упорно игнорировал, завалились на диван прямо рядом с ним. Он попытался отодвинуться, косо глядя на них с выражением абсолютного отвращения, которое они вряд ли опознали в силу нехватки освещения и своего состояния, но одна из них всё равно умудрилась к нему прижаться. — Привет! — она крикнула ему прямо на ухо, отчего Акутагава только нахмурился. Этого не хватало. — Один тут? Вместо того, чтобы ответить, он отрицательно покачал головой. Больно надо ему глотку драть, чтобы ответить на вопрос той, с кем он и разговаривать-то не хотел. — Почему такой угрюмый? — она продолжила приставать, весело пихнув его локтем в бок. — Пойдём потанцуем? Акутагава снова покачал головой. — А говорить ты умеешь? — вторая девушка наклонилась и легла прямо на ноги к первой, над чем все трое из них звонко расхохотались. Акутагаву же это подёргивание всего дивана от каждого их смешка взбесило только больше. — Отвалите от меня, — свои слова он выплюнул, всё пытаясь отсесть подальше, чтобы прервать контакт тела с телом. Пьяные создания продолжали к нему липнуть. — Какой серьёзный, — девушка, лежащая на своей подруге, коснулась его колена и провела кончиком указательного пальца вверх по его ноге. — Не хочешь расслабиться? Акутагава схватил её тонкое запястье и резко откинул в сторону, лицо его исказила гримаса отвращения. Девчонка ойкнула, по-детски надув губы и потирая запястье, хоть он и был уверен, что больно ей не сделал (а жаль), подруги же её наконец-то отодвинулись от него, будто бы испугавшись грубости, и окинули его взглядами, полными замешательства и негодования. Настолько нахальные приставания терпеть он отказывался наотрез, потому встал с диванчика, окинув их последним гневным взглядом, и удалился. Стараясь не задевать людей, совсем не замечающих происходящего вокруг, он прошёл к выходу. Глоток свежего, ночного воздуха, без омерзительного запаха пота десятков людей и ноток алкогольной сладости, моментально привёл его в чувства. Он постоял так с полминуты, делая один глубокий вдох за другим, наслаждаясь ощущением свежести, наполняющей измученные духотой лёгкие, растекающихся по организму кислорода, бодрости и душевного успокоения. Даже музыка, и без того приглушённая, без остатка утонула в безмятежности этой ночи. И самое прекрасное: вокруг — ни души. Вся нечисть осталась там, внутри, где ей самое место, а тут, под лунным светом, он в полной безопасности. Никто не попытается заговорить, не толкнёт, не пристанет и не потревожит. Только он и эта тёмная, беззвёздная ночь. Всё ещё дрожащими от недавнего негодования, изрядно потрепавшего нервы, пальцами, он достал из смятой пачки одну сигарету и прикурил её, несколько раз щёлкнув неподатливой зажигалкой. Написав рыжему ублюдку сообщение о том, что если он не ответит через десять минут, то он уедет домой, Акутагава убрал телефон и постарался переключить всё своё внимание на ощущение заполняющего лёгкие горького дыма. Чтоб он ещё хоть раз повёлся на его провокации. Акутагава не успел вдоволь насладиться спокойствием, которого так не хватало этим вечером, когда его уединение было нарушено. Молодой парень примерно его возраста, с почти белоснежными волосами (как он добился такого оттенка?), которые в свете вывески ночного клуба казались сине-фиолетовыми, под стать его аметистовым глазам. Причёска его была растрёпана, как и одежда, чёлка липла ко лбу, а на лице ещё поблёскивали капельки пота. Похоже, он совсем недавно был одним из тех безумцев, что бесились под второсортную музыку. Акутагава отвернулся, едва успев сделать вид, что не заметил его, но юноша сам к нему подошёл. — Простите, — он обратился к нему хрипловатым, наверняка сорванным голосом, — у вас не будет сигареты? Акутагава оглянулся и молча протянул ему открытую пачку, затягиваясь. Парень с благодарным кивком достал одну, зажал её зубами и похлопал себя по карманам. Неловко улыбнувшись, он попросил зажигалку — Акутагава одолжил и её. — Странная вечеринка, да? — спросил загадочный незнакомец, которого Акутагава продолжал пытаться игнорировать. — Не совсем то, что я ожидал. И чего он мог ожидать от подобного заведения? Хотя… Акутагава соврал бы, если бы сказал, что до самого входа в клуб в глубине его души не теплилась надежда, что в этот раз всё пройдёт более или менее сносно. — Я, вообще-то, только изредка курю, но от этой атмосферы иначе и не отвлечься, да? — он продолжал свой монолог, не оставляя надежды втянуть в него и второго. Акутагава неопределённо кивнул, вроде как соглашаясь. — Меня зовут Ацуши, — он протянул ему руку, убрав тлеющую сигарету в другую, — Накаджима Ацуши. — Акутагава, — сухо бросил он, не ответив на приветственный жест. — Приятно познакомиться, — Накаджима Ацуши неловко тряхнул ладонью, так и оставшейся без рукопожатия, провёл ею по влажным волосам, расчесав спутанные пряди пальцами, и спрятал в карман. — Так шумно там, у меня даже уши заложило. Только после его слов Акутагава осознал, что уши заложило и у него тоже. Теперь ясно, почему музыка казалась такой тихой. — Не хочется возвращаться. Но если я уйду, друзья расстроятся, — он затянулся, тихонько кашлянул пару раз и выдохнул облако полупрозрачного дыма. Они оба загляделись на то, как он растворился в лучах синей вывески. — А ты один здесь? — Нет. С девушкой, — он соврал без зазрения совести, стараясь пресечь любые приставания на корню. Накаджима улыбнулся, качнув головой. — Здорово. А она не обидится, что ты тут, а не с ней? — Не обидится. Она развлекается. Даже не заметила, что я ушёл. — Ой, — Накаджима обеспокоенно нахмурился, — может, стоит вернуться? Вдруг к ней будут приставать. А если она выпила, то… Акутагава не дал ему закончить фразу, прервав шумным, измученным вздохом. Новый знакомый с непониманием уставился на него, и Акутагава смотрел в ответ. Всё думал, стоит ли просто уйти, не сказав ему ни слова, продолжить свою ложь или сказать всё как есть. Не то чтобы он хотел связываться с этим типом, но он, кажется, был единственным здравомыслящим человеком в радиусе пары километров помимо него. От него не пахло алкоголем, язык не заплетался, да и неприятным сам по себе он не казался, хоть и был немного навязчив. Может быть, раз уж Акутагава не хотел подводить Тачихару, стоило озаботиться тем, чтобы найти себе компанию на остаток этой ночи? Ацуши казался подходящей кандидатурой. — Я тебя обманул, нет у меня никакой девушки, — он выдохнул вместе с дымом, — просто не хотел, чтобы ты ко мне приставал. — А. Понятно. Накаджима неловко посмеялся, отводя взгляд. Потушил окурок о мусорное ведро, — хотя там оставалось ещё на пару затяжек, — выбросил его и остался стоять. Не ушёл. Все полминуты, что Акутагава докуривал, он не отводил от него взгляд своих глаз, напоминающих недавно распустившиеся соцветия сирени, припорошённых первым снегом его светлых ресниц и золотыми лучами закатного солнца. В этом взгляде не было ничего злого или самодовольного: он смотрел на него без осуждения или насмешки, только с ожиданием и искренним интересом. Было ли ему просто любопытно рассмотреть лицо Акутагавы, как он сам сейчас рассматривал лицо Накаджимы, или этот интерес был к самой его персоне — он не знал. Но он чувствовал, что ничего опасного его взгляд в себе не несёт. Стоило Акутагаве последовать примеру Ацуши и выкинуть окурок, он выпрямил спину, будто бы с готовностью. Но только посмотрев в сторону прикрытой двери, он испытал невыносимое отвращение и почти непреодолимое желание навсегда попрощаться с этим местом. Или не почти. — Знаешь что, Накаджима Ацуши? — он прищурил глаза в ответ на его вопросительный взгляд. — Я не хочу туда возвращаться. Я хочу погулять. Накаджима оказался более сообразительным, чем сначала подумалось Акутагаве, и неозвученное приглашение повторять не пришлось. Он быстро кивнул несколько раз, пока его губы нерешительно растягивались в улыбке, протараторил что-то о том, что должен предупредить друзей, и убежал внутрь. Вернулся он уже через полминуты, неся в руках чёрную кожаную куртку. Когда он её надел, она прекрасно дополнила образ, на который Акутагава только сейчас обратил внимание: рваные чёрные джинсы, увешанные серебряными цепями на поясе, футболка с логотипом какой-то рок-группы, кажется. В сочетании с его миловидным, почти наивным личиком, наряд выглядел по меньшей мере интересно. — Не обиделись твои друзья? — Акутагава первым продолжил разговор, когда они с Ацуши сделали первые шаги прочь от клуба. — Нет, — он покачал головой, улыбаясь. — Они бы расстроились, если бы я ушёл домой. А так наоборот обрадовались. Акутагава кивнул, неопределённо хмыкнув, и они продолжили путь. На небе не сверкало ни единой звезды, зато полная луна представала перед ними во всей своей холодной красоте. Время от времени пушистые высокие облака закрывали и её, но она продолжала светить, задевая и крупные тучи белыми лучами. Листья деревьев тихо шептались о своём, разбуженные прохладным ветром, и волны вторили им, разбиваясь о каменный уступ набережной. Хотел бы Акутагава однажды подслушать их разговор: наверняка они рассуждают о чём-то вечном; о том, что человеку понять попросту не дано. — Часто бываешь на подобных мероприятиях? — вполголоса, словно боясь потревожить ночь, спросил Ацуши. — Нет, — Акутагава ответил так же тихо. — И повторять своих ошибок не намерен. — Я тоже редко посещаю. Мне больше спокойные развлечения по душе… прогуляться по парку, например, сходить в кафе или кино. — Не люблю кино. — Да? А что ты любишь? — Что я люблю? — Акутагава глянул на него, повернув голову, и перевёл взгляд на взволнованную воду. Он подумал немного, перебирая в голове моменты жизни, когда он чувствовал счастье или что-то близкое к нему, в поисках ответа на такой простой и одновременно с тем сложный вопрос Накаджимы. Что же он любит… В жизни так мало радостей, но так много горестей, что все светлые моменты тускнеют в серости рутины. Только некоторые — такие, когда слёзы счастья наворачиваются на глаза: как долгожданная встреча с сестрой или сообщение от ветеринаров о том, что здоровью его кота ничего не угрожает — остаются в памяти яркими вспышками, но это явно не то, о чём спрашивал Ацуши. — Я люблю проводить вечера дома, в компании чая и хорошей книги. Люблю гулять по осенним скверам, готовить песочное печенье вместе с сестрой, а по выходным ездить на природу, подальше от людей. Чтобы за километры вокруг — ни души, трава по пояс, стрекочущие кузнечики и только пасущиеся поодаль коровы нарушали тишину. Вот что я люблю. — Как здорово… — Накаджимо мечтательно улыбнулся, когда и сам наверняка перенёсся куда-нибудь в деревню — туда, где бабочки садятся на руки, небо каждую ночь усыпано яркими звёздами, а облака плывут так низко, что до них почти можно дотянуться рукой. — Я давно не выбирался из города. Акутагава не стал отвечать, только улыбнулся, рассматривая исчезающий во тьме корабль, недавно отбывший из порта, и пошёл дальше. Ацуши поспешил за ним. Ночь не спешила заканчиваться, но и они никуда не торопились. Они шли и шли, сначала по набережной, потом мимо небоскрёбов, под светом одинокой луны, уличных фонарей и круглосуточно горящих вывесок. Мимо них проносились редкие машины, проходили припозднившиеся пешеходы. Никто из них не замечал эту странную парочку таких непохожих друг на друга, но этой ночью сведённых самой судьбой под крышей клуба молодых людей. Со временем небосвод становился всё светлее и светлее, меняя свой цвет от иссиня-чёрного до светло-голубого. Забрезжил рассвет, шум колёс стал нарушать их единение всё чаще и чаще, на дорогах появились первые тяжёлые, шумные автобусы, ещё совсем свободные от пассажиров. Сероватая синева смущённо порозовела, облака зарумянились на лучах утреннего, только проснувшегося солнца. На деревьях защебетали птицы, стараясь скорее разбудить природу. Они нашли один из немногих открытых в столь ранний час магазинов, в котором, на их счастье, обнаружили и кофейные аппараты с рядами высоких столиков у стеклянных стен, на которых нашлось место бумажным стаканчикам с горьким напитком. Даже двойная порция свежего эспрессо, конечно, после бессонной ночи не справлялась со своей задачей, и Ацуши зевал не прекращая. Но его покрасневшие, закрывающиеся глаза смотрели на Акутагаву с чем-то, что он всё никак не мог определить. Этот парень, о котором он за ночь узнал всё то, что не рассказывают незнакомцам, и которому он, в свою очередь, поведал, чем живёт, о чём мечтает, что любит и что ненавидит, ему казалось, очень не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась. Он смотрел на него так, как смотрят на дорогого друга перед долгой разлукой, смотрел с зарождающейся в пурпурной глубине тоской по сердцу, что сегодня ему открылось. Потрескивание работающих холодильников и ламп, редкий звук открывающейся двери и писк кассового аппарата никак не могли разрушить их зародившуюся связь, которой не суждено было прожить дольше одной ночи. Чёрный кофе и наблюдение за оживающей улицей никак не могли отодвинуть наступающий день. Может быть, встреться они при других обстоятельствах, через пару месяцев Акутагава мог бы с гордостью сказать, что Накаджима Ацуши — его друг, которому он может доверить свои немногочисленные, совершенно человеческие секреты. Но эта ночь закончилась. Тачихара написал, что едет домой, и Акутагава обязательно пожалеет о том, что ушёл, когда он выспится и расскажет ему, что тот пропустил, а Ацуши не был спасен от сонливости даже вторым стаканом кофе. Они простились, так навсегда и оставшись лишь незнакомцами, что разделили друг с другом одну беззвёздную, короткую, но совершенно точно незабываемую ночь.