сбываются всегда или почти всегда
22 августа 2022 г., 09:06
Женя Сафина знает о преданности всё и даже больше. Она в своей преданности умудрилась предать анафеме саму себя, изуродовать, искалечить. Ради Дарклинга лечь в постель к королю и лишиться чести, запачкаться в чужой похоти и жажде. Ради Алины солгать Дарклингу и лишиться глаза, лица и красоты.
А что же ради себя? Ради себя она мало что умеет. Разве что врать ради своего спокойствия, а заодно — ради спокойствия всех остальных.
Женя говорит, что с ней всё в порядке, когда они поднимают бунт против Дарклинга, но она не в порядке. Она чувствует себя псиной, которая укусила кормящую руку, и за это хозяин дал ей пинка под зад. Женя чувствует себя так, будто вот-вот готова бухнуться перед Дарклингом на колени, чтобы вымолить прощение.
(В конце концов, это он научил её верности. Верности в выборе, верности в любви, верности на войне. Во всех смыслах.)
Женя Сафина боится засыпать. Даже когда Давид мирно сопит рядом — на самом деле, в такие моменты она даже боится больше обычного. Боится, что реальность — сон, а Давида на самом деле не существует. Боится проснуться и понять, что соседнее место пустует. Боится, что Давиду тоже будет больно.
Ей больно каждый сон.
Мёртвый король приходит к Жене во снах, холодными, липкими руками забирается между ног — он делал так тысячу раз, прежде чем Дарклинг убил его, отказав в просьбе сделать это самостоятельно. Так и здесь. Мёртвый диктатор каждый раз убивает его снова. И Жене бы разобраться, кого она ненавидит больше, но она никак не может.
Дарклинг щерится улыбкой. Он ей улыбался куда чаще, чем остальным, так, будто она в его глазах что-то стоила.
(Женя в своих собственных глазах стоит тридцать сребреников. Не больше.)
— Моя дорогая… Моё Разрушение… — он шепчет ей ночью и голодом на ухо, забирается рядом, бестелесный, но привычный. Сколько раз от так делал, пока был жив? Ранее она даже привечала это — не любила спать одна.
— Пошёл ты к чёрту.
— Мне там не рады. Да и как уйти, когда ты так усердно зовёшь меня обратно?..
Лжец. Он приходит сам. Женя каждый раз видит его лицо, когда закрывает глаза. Дарклинг спит с ней, ест с ней, пьёт с ней, живёт с ней и в ней. Она не может от него избавиться, не может уничтожить окончательно, вырвать с корнем. Он бессмертен в её голове.
Женя предала его. Предала ради Алины и её солнца, ради того, чтобы личную бесконечную тьму развеяли чужие звёзды. Чтобы чувствовать хоть немного любви. Чтобы хоть немного побыть живой, любимой и любящей. Чтобы хоть немного… Она предала его. И никогда об этом не жалела. Даже когда Дарклинг серел тенями меж её пальцев и забивался в рот ненастоящим языком, сотканным её собственной неуёмной фантазией, мечтающей лечь с ним хоть раз.
(Ещё один раз, не так ли?)
Постель тяжело гнётся под чужим весом, и Дарклинг обнимает её со спины. Пальцами скользит по затылку, снимает тонкую бретель ночного платья. Прижимается ледяными губами. Говорит ласково, будто настоящий:
— Однажды лёд под тобой проломится, и под ним тебя буду ждать я, Женя.
За стенами палатками ревёт вьюга и рычит Каньон. Его отец совсем близко, протяни руку — коснёшься. От страха шевелятся волосы и бегут мурашки.
— Долго тебе ждать придется, — сухо отвечает Женя. Она хочет расплакаться, но не плачет — нечем. Больше не умеет.
Дарклинг наваливается ей на спину, подминает под себя и одним толчком раздвигает её колени, забираясь между. Зубами впивается ей в холку, кусает, как кобель сучку, пока Женя зажимает себе рот рукой, чтобы никто не услышал. И чтобы никто не узнал.
Он смеётся, пока она глушит стоны.
— Куда меньше, чем ты думаешь.
И медленно, один за другим, принимается целовать шрам за шрамом. Каждый из них — как и сама Женя, со всеми её потрохами, сомнениями и метаниями — принадлежит ему.
Лёд реальности медленно крошится под его напором.
