gotcha

Юнги всегда считал, что друзья обняться могут при встрече или на прощание, в качестве поддержки в трудную минуту или по особенным праздникам, в день рождения, например. Он не знал, что по-дружески можно целоваться и ходить на свидания, в отличие от Пак Чимина, его нового, вроде, друга. Юнги был уверен, друзья не устраивают пикники в уединённых местах, вдали от всех, точно не с друзьями играют в карты на желание, бросают такое жалобное «хочу целоваться», не успеваешь сообразить, что ты потенциальная жертва для чьих-то губ и языка. А после и вовсе бёдра седлают по-хозяйски и тычутся призывно. Совсем не потому, что проиграл поцелуй. Чимин пахнет яблоками сладко-кислыми, которые он сегодня собирал весь день, немного потом, так как не успел принять душ — убежал сразу по окончании работ на очередной по-дружески романтичный ужин под домашнее вино, больше похожее на ликёр, которым Юнги всё хвалился. Кожа из-за частого пребывания в поле впитала запах сена и выгоревшей на солнце травы, за лето она стала смуглее, а светлые волоски на открытых руках и ногах теперь ещё больше соблазняют на касания. Чимин грузно из-за своих натренированных мышц и немного сонливости восседает на бёдрах Юнги, его пальцы довольно крепко цепляются за ворот хлопковой рубашки, а колени уверенно впиваются в траву. Только расслабленный, помутневший взгляд и непроизвольное покачивание корпуса из стороны в сторону выдаёт его истинное состояние опьянения, наложенного на усталость после рабочего дня. Августовские дни не такие жаркие и длинные, как в начале лета, солнце своё пребывание на небосводе уменьшает поминутно, и вечереет рановато. Рабочие уже закончили смену и перегоняют гулко работающую технику, стада крупного рогатого скота всё ещё пасутся близ деревни на пригорке, Юнги их лишь по звуку различает — Чимин собой загораживает вид. Солнце последними лучиками скользит по его шаткой фигуре, просвечивая рельеф тела сквозь лёгкую ткань рубашки, он только переодеться и успел. Чимин всё лето послушно пахал, сначала, конечно, ругался сам на себя, что институт выбрал аграрно-технологический и получил летний отдых в виде прополки и полива, сбора урожая, сена в стога, иногда даже в роль пастуха вживаться приходилось. Ему, привыкшему к удобствам городской жизни, довольно тяжело было первое время, благо наставник хороший попался, Чимин в первый же день понял — прелесть. Теперь, под конец практики, он гордо может звать его другом и выпрашивать поцелуй. Юнги придерживает Чимина на себе за талию, не давая свалиться в бок, взглядом по лицу загорелому скользит, пропадая в тёплых, улыбчивых глазах, засматриваясь на шрамики от сошедших прыщиков на покрасневших щеках, взмокший, открытый лоб, к которому прилипают выбившиеся из хвостика светлые прядки. Разморенным, совсем ещё юным парнем любуется, который пытается связать слова в предложения заплетающимся языком, а всё никак не получается. Потому он тяжко вздыхает, икает и смеётся, бодает своим лбом, тычется в шею, принюхиваясь. Юнги думает, что несмотря на разницу в возрасте и уклада жизни, с Чимином они больно быстро стали друзьями, которые не прочь и поцеловаться, — всего за пару месяцев. Когда группа студентов только прибыла, Юнги планировал, как обычно, избегать самой возможности столкнуться с кем-то из очередных городских раздолбаев, приехавших по велению деканата. Каждый год к ним присылают первашей в помощь, работать в полях и возиться с животными, но Юнги ещё ни разу не был в наставниках. До этого года. В начале, скрипя зубами, он старался не сорваться на не умеющих и не знающих ничего студентов. Но дни утекали, один за другим неделями, ребята сами смирились со своей участью и даже стали находить романтику, приноровились к работе, полегчало. Неспокойно было только из-за одного светловолосого паренька, который стремился ещё больше и больше пахать, внимание привлечь что ли. В первую неделю Юнги старался осадить пыл неопытного юнца, на второй уже присматривал, таскаясь за Чимином — а то учудит ещё что, ему о собственные ноги споткнуться и упасть не составляет труда, как выяснилось. На третьей неделе пошли разговоры о жизни, интересах, прививались вечерние прогулки к реке, ранние завтраки и ужины на сеновале. Парень жадно впитывал в себя рассказы своего наставника о деревенской жизни, хохотал над локальными сельскими шутками, старался быть под стать, делясь впечатлениями о работе, восхищаясь окружением и в особенности парой лошадок, которых Юнги всерьёз намерился разводить. Месяц прошел, а Чимин не переставал удивлять, с особым энтузиазмом и креативностью старался выудить хотя бы несколько минут уединения с наставником. Заморачивался, придумывал поводы, из пальца высасывал, приходил в конюшню и домой к Юнги чуть ли не «за сахаром», доводя до абсурда и растерянности. Последнее время любимым занятием стало брать на слабо своего наставника, канюча тонким голоском «ну мы же друзья, хён». Теперь, сидя с Чимином на своих бёдрах, ощущая его всем телом, любуясь и дыша им, Юнги думает, что вовсе не знает точного определения разновидности их «дружбы». Возможно, это возрастное у него, а у современной молодёжи другое толкование сейчас. Возможно, городские все такие раскрепощённые, открытые, не то, что деревенские моралисты, хотя Юнги вряд ли можно к таковым отнести, раз допустил бесстыдство в свои-то тридцать. Чимин ёрзает своей попой, удобнее пристраиваясь, роняет голову Юнги на плечо, щекотя своим хвостиком нос. Он жмется, будто ища тепла сверх, но Юнги знает — ждёт объятий. Младший всегда так их выпрашивает, притираясь под бок обычно, а теперь вот к груди, в которой сердце чеканит. Юнги обнимает, мысленно привычно проводя границу, отбрасывает желание коснуться крепких бёдер или провести носом по линии подбородка и оставить поцелуи на ней, потому что да, он всё ещё ощетинившаяся деревенщина, а Чимин — слепой котёнок. — Кое-кто обещал мне поцелуй, — воркует ему в ухо Чимин, намекая на то, что Юнги ранее проиграл в карты. И как вообще позволил себе угукнуть в ответ на чиминово желание целоваться, Юнги до сих пор не понимает — его точно опоили алкоголем или чем-то покрепче. А Чимин, мало того, что запомнил, так ещё и загадал за проигрыш. Юнги вздыхает обречённо, деваться некуда, карточный долг платежом красен. И Чимин красен, правда улыбку свою прячет в его шее, прикусывает кожу, подстегивая. И Юнги даёт ему насладиться мягкостью губ сполна, делит дыхание с ним, медленно захватывая полные губы попеременно, терзая то верхнюю, то нижнюю. С каждым касанием, с каждым прикусом и следующим зализыванием, мысли растворяются, оставшейся после себя дымкой разум застилая. Ветер доносит клич пастухов на отставших от стада, дуновениями забивается в ноздри принесенным запахом от них. Чимин хмыкает в поцелуй, чмокает напоследок центр припухших губ, снова припадая к плечу, шумно тянет воздух, блаженствуя от аромата мужчины. Его ощутимо колотит, хватка рук ослабла из-за тремора, Юнги принимает, что друзья вот так самозабвенно, отдавая всю нежность, не целуются всё же. Чимин не даёт себя отстранить, сопротивляется попыткам Юнги оторвать от своего плеча. В глаза карие, самые тёплые, хочется посмотреть, но тщетно, младший стыдливо прячет лицо. — Чимин, ну мы же друзья, — журит его Юнги, всё же прижимая к себе снова, целует в светлую макушку, играясь с отросшими волосами, собранными в хвостик. Чимин своими алеющими щеками рискует прожечь чужую рубашку, никак не наберётся былой смелости — та испарилась, как только Юнги коснулся его губ своими, пленяя мягкостью и сладостью. Теперь он сжимается в комочек чего-то столь смущенного и беззащитного, что не по себе от своей же реакции, пусть и естественной при таких бурлящих и пенящихся в нём чувств, что теперь бесконтрольно топят в себе. — Обычно, я не целуюсь с друзьями, — звучит как-то гулко и хрипло. Снова притаившись на чужой груди, ждёт ответа. — Выходит, я особенный друг. Чимин кивает, не отстраняясь. Это лучше, чем тишина или развод и девичья фамилия, но в груди надрывается и горит. Он уже мысленно даёт себе установку не попадаться Юнги на глаза оставшиеся три дня, но шипение на ухо размазывает его по крепкому телу, как масло. — Для меня ты особенный.