Догорающий лёд поцелуя

7 сентября 2000, 15.56 «Дело №80807-12. Следствие ведёт Коннор Дойл. На текущей неделе в Управление обратились три человека с просьбой изучить деятельность женщины, которая за относительно небольшую плату помогает увидеть и наметить пути, как добраться к заветной цели или воплотить в жизнь даже самую несбыточную мечту. Со слов свидетелей, мадам Бовари проявляет небывалую проницательность, как будто видя насквозь своих клиентов. Её посетителей скорее напугало то, что она озвучила никому не известные факты из их биографий и легко выудила истинные желания. Я и Питер Эксон записались на сеанс и прибыли в «Веретено мадам Бовари» под видом клиентов. Следующая запись по делу после встречи с Бовари». На последних словах с трудом сглатываю подкатившую тошноту, устало прикрываю веки и слышу опостылевший вопрос: — Дойл, ты в порядке? Как же я его ненавижу. В момент, когда он касается ушей, всякий раз невольно анализирую состояние, убеждаясь, насколько отвратительно себя чувствую. И тогда невероятным усилием ломаю внутренний сканер, концентрируясь на работе. Чаще всё же выходит переключиться с болезненных ощущений на текущие профессиональные задачи. Тем более пора их выполнять. — Давай, Питер, иди, ты первый. Уже время. — Киваю в сторону небольшого здания с вычурной вывеской, на которой название салона оплетают разноцветные нити, тянущиеся к буквам от веретена. Не от волшебной палочки или магического шара, как можно было подумать, заслышав про гадалку. Щурюсь, будто улавливая в переплетении ниток что-то знакомое, но всё ещё нахожу название крайне странным выбором для салона предсказаний. Питер цокает языком, в очередной раз окидывая меня то ли недовольным, то ли обеспокоенным взглядом. Уходит. А я спешно достаю термос с ромашковым чаем и прикладываюсь пересохшими губами к горлышку. Проклятье! Ни глотка… Прикрываю веки в надежде, что темнота и отсутствие мельтешения перед глазами помогут унять тошноту и головокружение. Давай, Дойл, соберись, всего час… Нет, всего день… И мне наконец-то станет легче. В момент, когда Адриана переступит порог квартиры. Мы не виделись две недели, и с каждым днём мне всё хуже. Может, и странно видеть взаимосвязи. Но я чую болящим нутром — его крутит, потому что у Адрианы сейчас сложная операция на работе, и она сама будет участвовать в захвате преступной группировки. Она всю неделю нервничала, плохо спала и ела, проводя на работе дни и ночи. Сегодня же я целую вечность жду от неё вестей. Знаю, она справится. Верю, с ней всё будет хорошо. Надеюсь, в эти выходные работа всё же позволит прилететь ей в Галифакс. Ведь у нас важные планы, но даже если бы их не было… Как же я хочу её увидеть. Не в этом ли главная причина отвратного самочувствия? Гоню от себя мысль, намекающую — на самом деле внутренности рвут спазмы от того, что я безумно соскучился по Адриане, и гнетущее ощущение пустоты внутри, которое разрастается помимо моей воли, доводит до исступления… Или, может, я просто пытаюсь себя запрограммировать, дав установку: когда она прилетит, мне станет лучше? Чтобы не показать ей то, что происходит со мной на самом деле… Всматриваюсь в темноту, в которой дрожат пунцовые блики. Мне нужно сконцентрироваться, нужно настроиться на работу… Один… Два… Три… — Коннор? Ты спишь? Твоя очередь… Открываю глаза, хмурюсь. Питер на соседнем сиденье смотрит на меня, приподняв бровь. Однако вид у него то ли задумчивый, то ли отрешённый. Гляжу на часы. Не может быть… С момента, как он вышел из машины, прошло полчаса. Но я же только веки прикрыл. А теперь стрелки приближаются к половине четвёртого. Я же не мог проспать всё это время?.. — Что тебе сказала Бовари? — спрашиваю быстро. Питер неуверенно мотает головой, пожимает плечами. — Сказала… Действительно сказала что-то такое, о чём ей не может быть известно. И в чём она, скорее всего, ничего не понимает. Если только Бовари не получала Нобелевскую премию по физике. — Он упирает язык в щёку и задумывается. — Ты иди, я потом всё расскажу, мне подумать надо… В тишине. Давно не видел его таким. Пожалуй, он один из немногих, кто одновременно свято верит в научное объяснение природы всех явлений во Вселенной, но не отрицает существование феноменов, которые не подчиняются законам физики, биологии или химии. И мне интересно, что такое обескуражившее его могла сказать гадалка. Но с Питером ещё будет время поговорить. Выхожу из машины, прикрывая ладонью глаза. Солнечный свет слишком сильно раздражает сегодня, но ощутить лучи, согревающие тело, буду только рад. Мимо проезжают девушка и парень на велосипедах. Легко одетые для первых дней осени, которые большинство жителей Галифакса радуют высокими температурами. Наверное, я смотрюсь нелепо в зимнем свитере с воротом под самый подбородок и тёплых чёрных джинсах. Прохожим всё равно, а вот коллеги утром рассматривали профессора Дойла, впервые в жизни явившегося в офис не в костюме при галстуке, как некий диковинный вид экзотического животного. Правда, и мне наплевать на косые взгляды и пересуды, когда несколько дней зуб на зуб от холода не попадает. И я понятия не имею, чем вызван озноб и как мне согреться. Не замечаю, как, задумавшись, прохожу путь от машины и вхожу в здание. Словно дороги сюда и не существовало. Снова хмурюсь, тру глаза. Ощущение, что сплю, не покидает уже который час. Усталость и слабость подкашивают ноги. И желание растянуться прямо на полу, лишь бы сомкнуть веки, только усиливается с каждой секундой. Из светлого, обставленного современной мебелью коридора будто бы шагаю в иное измерение, сильно бьющее по зрению смесью мрака и пёстрых багровых красок, проявляющихся в свете свечей. Колокольчик над дверью звенит, и звук, подобно дурману, проникает в голову. Делаю несколько шагов, оказываюсь в клубах благовоний, окутывающих запахами и дымом. Щурюсь, пытаюсь рассмотреть хозяйку владений в темноте, создаваемой плотно зашторенными окнами. Слышу тихий звон, скорее всего браслетов. Золотистое сверкание вспыхивает во мраке, и я наконец вылавливаю напряжённым взглядом женские запястья, по-прежнему не видя их обладательницу. — Присаживайтесь. Выпейте это, — тихим томным голосом произносит мадам Бовари и указывает на чашку, стоящую передо мной. — Вы же именно его совсем недавно хотели. Чтобы унять боль в животе. Она ведь вас беспокоит? Так давно, что вы уже и не помните, как жить без неё. Может, вы не там ищете причину своих мучений? Приоткрываю рот, но все фразы, которые я подготовил к беседе, рассыпаются на бессвязные слова. — П…ростите? Улыбка Бовари победоносно зажигается в дребезжании света и теней от полыхающего пламени в канделябрах. Мадам наклоняется ближе, и я прикусываю язык. Зелёно-карие глаза с плескающимся в них интересом прожигают насквозь. Глаза, такие похожие на… Нет, стоп, я не должен думать о ней сейчас. И не показывать реакции, доказывающие гадалке — она попала в точку. Возможно, не так сложно догадаться, что у человека болит живот, когда он не может при ходьбе выпрямиться в полный рост, а изнутри слышится бурчание расстроенных органов. — Для начала выпейте, вам станет легче, — мягко произносит Бовари. — Тогда можно будет поговорить и об остальном. Подношу чашку ко рту, вдыхая знакомый аромат. Сначала делаю неуверенный глоток, не спуская глаз с мадам Бовари. Улавливаю вкус ромашки, мяты и, кажется, фенхеля. Кто бы мог подумать, что проблемы с желудком заставят меня разбираться в травах и так остро ощущать каждое составляющее в напитках и блюдах. И я до безумия хочу этот чай, ведь знаю — лекарственные препараты пить бесполезно. Зато порой спасают подобные чаи, и к ним я пристрастился после того, как меня ими напоила, а затем оставила в моём шкафчике когда-то А… Так, нет… В фокусе только рабочие задачи. Но как только языка касается спасительный вкус, не могу удержаться, жадно начинаю пить. Бовари же хищно пожирает меня взглядом, застыв в безмолвии. Ждёт, пока выпью всё до конца, а затем откидывается на спинку стула, вальяжно меняя перекрёст ног. — Итак, чтобы вы сразу понимали, я не предсказываю будущее, — по-деловому произносит она. — Людей часто интересуют красивые картинки о том, чего они уже достигли через десять или двадцать лет. Они хотят потешить своё самолюбие, узнать, как сложилась их судьба в браке, в профессии. Все хотят видеть радужный итог. Но обычно никто не спрашивает, как к этим картинкам прийти… Какие шаги придётся сделать? Может, к ним придётся ползти через боль и страдание. Конечно, никто не хочет об этом знать. — Она усмехается, будто сейчас эта фраза относится и ко мне. Но тон быстро становится назидательным. — Люди расслабляются, узнав, что в будущем у них всё будет хорошо, считают, просто по умолчанию придут к нему. И только если никакого будущего у них нет, они хотят знать, как всё исправить, не оступиться даже на ничтожный шажок… — Бовари многозначительно замолкает. Молчу и я, переваривая сказанное. Наконец она более спокойно и доверительно произносит: — Так какая ваша самая заветная мечта, которой вы хотите коснуться? — Карьерный рост, — глухо произношу я, стискивая зубы. После того, как чашка с чаем оказывается внутри, мне удивительно быстро становится легче. Вот только перед глазами всё сильнее клубится туман, а в голове в вязкую трясину попадают мысли. Дурман кружит вместе с дымом благовоний вокруг меня. Окутывает, при этом даруя такое желанное расслабление напряжённым мышцам. Трясу головой, выхватывая из темноты блеск зелёно-карих глаз. Как же гадалка, сидящая во мраке, похожа на… Да заткнись ты уже, Дойл! Я пришёл сюда по работе и со своей мечтой о карьере. Прежней или настоящей, какая разница? Но она — моя цель… — В самом деле? — кокетливо проговаривает мадам, склонив голову к плечу. — Вы хотите узнать, как подняться по карьерной лестнице, на сеансе у прорицательницы? Но вы это и без моей помощи хорошо умеете делать, вам не нужны подсказки. — Тихий саркастический смех раздражает, и Бовари, как будто почувствовав моё дыхание, смолкает. А затем продолжает: — Знаете, а у вас удивительные браслеты жизни. Раскеты. Точь-в-точь как мои. — Она с сочувствием улыбается, а потом тяжело вздыхает. — Только ваше сердце покрыто копотью от пожара, в котором вы умерли и родились вновь. А сейчас вы хотите обмануть меня или себя самого? — Я вас не понимаю. — Хотел произнести чётко, но на деле едва промямлил несчастные четыре слова. Касаюсь резко взмокших висков, изо всех сил стараясь вытаскивать из памяти только картинки из профессии… — Понимаете, — улыбается она. — И думаете явно не о том, Коннор, о чём хотите. Ваше лицо — будто железная маска, позвоночник — стальной стержень командира, привыкшего стойко сносить все тяготы профессии. Пусть ваш остов сейчас слегка надломан болью, но вы готовы её терпеть и идти к цели. Может, даже ползти, но вы не отступитесь от своих обещаний. Вы привыкли тянуть ношу только на собственной спине, срослись с ролью лидера. Достаточно высоко прыгнули, но горечь во рту всё время заставляет хотеть нечто иное… У вас истощение. И вы знаете, кто и что может вам помочь… Но её нет рядом. Кто я по жизни? Лидер, бывший коммандер ВМФ, старший следователь Офиса по научным исследованиям и разработкам… Профессор, влюбившийся впервые в жизни и почувствовавший себя безголовым мальчишкой. Вот кто я есть сейчас. Аромат ромашки кружит всё сильнее. Подсовывая ассоциации. Нет… Нельзя. Я никого не пущу в самые сокровенные уголки души, где храню её образы. Сейчас даже себя. Но с губ почти срывается стон, а рука невольно тянется к солнечному сплетению. Другие запахи вокруг начинают душить, и я пытаюсь вдохнуть только желанный, уже еле уловимый шлейф белых цветов. И меня, этого командира со стальным стержнем, как юнца, ведёт в объятия, пахнущие ромашковым чаем. Хоть теперь я в состоянии только рухнуть к ногам… Если бы только передо мной была она. Её глаза и ласковые руки позволили бы мне подняться… — Темноволосая женщина занимает ваши мысли, — уверенно продолжает Бовари, играя словами, как бы смакуя их на вкус. — Безусловно, она может помочь вам подняться и распрямить гордо плечи, но даже когда вы растянетесь на полу и будете стонать от боли, она примет вас и таким. Позволит вам в любой ситуации быть собой и сделать то, что вы сами себе не разрешаете — отпустить контроль, отдохнуть и расслабиться, хотя бы ненадолго, на то время, которое вам нужно… Эта женщина хочет видеть рядом не только мужчину-нерушимую скалу, который решит все её проблемы и будет стеной, ограждающей её от ненастий. Она хочет идти рука об руку с обычным мужчиной, показывающим не только силу, но и доверяющим ей свою слабость. Она как никто понимает — даже скалы осыпаются под воздействием воды и ветра. И её глаза светят для вас изумрудным светом с лёгким налётом копоти, верно? В этой копоти — ваша память о прошлом пожаре. Но в изумруде — ваша надежда на спасение. Так ведь, профессор? Или… ржавая надежда? Слова точным ударом попадают в грудь, и сердце ёкает в горле. Меня мало волнует факт — она знает, что я профессор. Может, собирает досье на записавшихся на сеанс, о чём мы подозревали. Это мелочи… Но ржавая надежда? Как такое возможно? Я никому никогда не говорил. Я и сам забыл, что именно так мысленно называл глаза Аманды в «Улье». В их ореховом ободке я видел себя — проржавевшего, уничтоженного, сломанного. Но в ярком зелёном цвете радужки мерцала призрачная надежда на спасение. Вот только откуда кому-то знать, что теперь мой мир кружится вокруг обладательницы точно таких же глаз? Такое не прочитаешь ни в одном досье. Только обнаружишь в склепе похороненных воспоминаний о лаборатории, наглухо заколоченном даже для меня самого… — Так вы всё ещё хотите карьерного роста? — доносится эхом, когда я отчаянно в очередной раз пытаюсь побороть растворяющий волю и разум клубящийся туман. — Или быть с девушкой с зелёно-карими глазами? — Голос Бовари звенит и нереалистично вибрирует. — Вы хотите думать о работе, но вас беспокоит, как проходит её задание. Вы ведь так боитесь её потерять. Но сегодня с ней всё будет хорошо… Только сегодня… Бовари наклоняется, и я могу лучше рассмотреть её круглое лицо. Тёмные кудряшки, спадающие на плечи. Это… она? Мороз сковывает внутренности. И разум. Нет, всего лишь морок… Я не должен верить в иллюзию, хоть она и старательно проникает, обвивается вокруг сердца. Но оно всё равно доказывает ритмом — передо мной не она. — Время уготовило для вас обоих ловушку, смешавшую прошлое, настоящее и будущее двух миров. В свершившемся недавнем прошлом паук молочного цвета подумал, что отправляет вас в агонию вашей памяти. Он надменно пожелал убить вас, разорвать мозг тенями прошлого… И против вашей воли вплёл свои сети вам в голову, вытащил наружу кошмарные воспоминания. Сам того не понимая, он дал вам частицы своей энергии, подпитал и всколыхнул вашу спящую стихию… Такой толчок дал силы провалиться дальше бетонных плит — оказаться в похожей на свою, но в иной реальности… От её шёпота, пробирающегося по натянувшимся нервам в мозг, трясёт, и я, словно парализованный, слушаю и смотрю в сверкающие глаза. Ярко накрашенный рот еле приоткрывается, но речь звучит пугающе чётко. — И туда, куда вы провалились, маленький мотылёк на крохотных крылышках проследовал за вами по кровным нитям. Такая малышка, и всегда будет лететь на сияние родных уз. Ей стало так страшно, и она всего лишь хотела на руки к папочке. Ведь ваше уверенное сердцебиение успокаивает её и внушает — всё будет хорошо, папа рядом, и он никуда не уйдёт… Оно стучит правдиво, и ваши слова, которые вы говорите ей, звучат только в унисон ритму. Ваша звёздочка боялась вас потерять. И по переплетениям нитей сил потащила за собой и хищного паука. Теперь краем сознания, кажется, понимаю часть её слов… Ведь она говорит о случившемся в парке? О том, что раз за разом осколками повреждённой памяти возвращается ко мне в кошмарах, не отличимых от реальности. Где паук — Алексей, а мотылёк — моя доченька, которую только я мысленно зову звёздочкой… Откуда эта женщина знает?.. Она тоже роется в моей голове, как и Алексей? — Но почему вы, Коннор, провалились именно туда, в тот мир, куда попали? — Её голос будто бы ломается, и начинает звучать с надрывом. — Не в любой другой из бесчисленного множества альтернативных реальностей? Паук толкнул вас в кошмар, мотылёк устремился к вам по нитям связи. — Она выдерживает паузу и выпытывающе спрашивает: — Но за кем отправились вы? Вспомните сами? Сердце оказывается в горле, а руки вдруг начинают дрожать. Я знаю ответ на её вопрос. И он уже набатом стучит внутри. Имя взрывается в сознании против моей воли… Адриана! — Верно… — одобрительно произносит Бовари, кивая головой. — Видя, как вы мучаетесь на траве от нитей паука, разрывающих ваш мозг, ваша любимая, ваша бабочка, чуть не сломала купол вокруг своего дара ради избавления вас от боли и спасения мотылька из рук мучителя. И вы, несмотря на молочные сети, остро почувствовали грань, на которой она оказалась. Впитали её огонь, вытянули его из неё, чтобы она не навредила себе… — Мадам снова смолкает ненадолго и перекрещивает пальцы у губ. — Её пламя подожгло каждую клетку в вашем теле и раскрутило воронку ледяного шторма вашего дара на полную мощь… До этого вы видели простой кошмар, где держали её за руку… И это прикосновение провело вас из прошлого не вашего настоящего в мир, в опасную паутину которого бабочка угодит только в будущем дне. Чёрт, она может говорить менее запутанно? А я даже слова вымолвить не могу… Если Бовари читает мои мысли, пусть услышит и пояснит… Но она молчит, только взглядом пробивает. Прошлое не моего настоящего? Выходит, я оказался не в том Архангельске, где был в девяносто седьмом? Не просто в своих воспоминаниях, вызванных ублюдком Дёминым, а… как она сказала? В иной реальности? Бред… Это история скорее для Питера, одержимого созданием машины времени. Я бы счёл слова Бовари чушью, если бы только чёткий пульс в солнечном сплетении не подсказывал мне правильный ответ. Моя бабочка действительно в опасности… И во снах с той прогулки в парке я видел угрозу для её жизни, но всякий раз, пробуждаясь, я… забывал об этом? — И вы снова всё забудете… — Разносится по комнате как раскат грома. — Но сейчас узнаете самое важное и вспомните в нужную секунду. Слушайте! — оглушающе звучит приказ. — Машина времени запущена, нельзя изменить её ход, не поломав судьбы в вашем мире. Вы уже вырвали мотылька из лап чудовища и вернулись с ней оттуда. Это случилось в прошлом, теперь малышка в безопасности… — Её речь напоминает тиканье маятника, такое же размеренное, чёткое и усыпляющее. — Но будущее вашей любимой таково, что ей осталось жить ровно сутки. Бабочка сгорит в жертвенном огне завтра. Сегодня же у вас дотлевает последний шанс найти к ней, запутавшейся в паутине, дорогу до момента, пока её появление в доме не облегчит ваше состояние и не закроет путь к спасению… Сегодня? Но Адриана прилетит только завтра… Не понимаю. Как я должен её найти? — Сейчас в вашем солнечном сплетении пульсируют особые часы, чья колба скоро переполнится силой… С её помощью вы легко поймёте, как и куда перекрутить стрелки. Вы знаете путь туда, куда угодила возлюбленная… Вы были там и вернулись обратно с дочерью. Звуки тонут в вакууме, в который я проваливаюсь, видя в пурпурном мраке родной силуэт, к которому я хочу шагнуть. Но чарующий голос рывками возвращает раз за разом обратно. — Погодите, вам пока не хватит сил… Не неситесь сломя голову, так вы её не спасёте, ещё и себя погубите, — говорит Бовари осуждающе. — Попасть туда легко, вернуться назад куда сложнее. Уясните — в какой реальности вы бы ни оказались, у вас две дороги назад… Одну вы уже давно знаете. Это боль, соединяющая ваши сознание и тело… Но вторая — любовь… Через густой дым вижу, как женщина передо мной качает головой. Знакомое движение, от которого локоны ещё больше рассыпаются по плечам. Сияние родной улыбки заставляет меня разгонять туман перед глазами. Я хочу потянуться, но тут же резко впечатываю спину в кресло. Это не она… Виденье… Дурман…. И я не поддамся. — Ох, Коннор, зря вы так активно боретесь, — расстроенно цокая языком, шепчет Бовари. — Прекратите со мной состязаться. Вы не понимаете. Я не враг. И только я сейчас могу вам помочь. Хмурюсь и стараюсь закрыть глаза, заставляющие мозг поверить, что передо мной та, кого я хочу видеть. Нет, я не приму иллюзию. У неё может быть то же лицо, тот же голос… Но я знаю, это не она. Свою бабочку я узнаю, даже если у неё будет другая внешность. — Какой же вы упрямый, — насмехаясь, чуть громче произносит Бовари. — Верно, Коннор… Частицы сил в солнечном сплетении притянут вас, как магнит… Вы не ошибётесь, где бы вы оба ни блуждали и как бы вы ни выглядели. Но знаете, что конкретно вам важно запомнить на пути к мечте, чтобы она не рассыпалась прахом у вас в руках? — Вопрос словно шёлковым шлейфом обворачивает сердце и пытается проложить туда дорогу словам. Ещё не озвученным, но знаю — крайне важным. — Ваше исцеление в любви, профессор Дойл… Ваша гибель — в чужой жертвенности, обращающей вас обоих в пепел. Но спасение — в собственном чрезмерном желании сберечь крылья вашей бабочки… Даже за границами этого тела и реальности, откуда пришли ко мне. И вы, и ваша возлюбленная — вы оба готовы принести себя в жертву друг ради друга, и это желание настолько сильное и всеобъемлющее, что оно множится не только в нашем мире. Оно способно убить, но если вы сегодня найдёте путь туда, спасёте и себя, и её. И имя второй дороги назад для вас обоих не боль, а… — Она снова выдерживает мучительно долгую паузу. — Какое у неё имя, Коннор? Вы хорошо его запомнили? Имя, которое мне уже никогда не забыть и которое я не назову ни одной другой женщине… А эту я одновременно не хочу слушать, не хочу поглощать то, что сейчас, будто яд, сочится в меня. И в то же время желаю запомнить каждое слово… Отпечатать в памяти, словно зная, — скоро я всё забуду. А произносимое ею важно. Только зачем она пытается выдать себя за другую? — Есть ещё один секрет… Обе дороги всегда помогут вам найти верные координаты назад, но боль способна возвращать вас в тело. А вот любовь, точнее, ваша возлюбленная, в силах спасительным холодом остановить тикающие внутри вас часы, не дать вам провалиться в иное измерение… Вы сами не захотите отдаляться от неё, но и она не позволит вам уйти. Её ласковые ледяные пальцы не только исцелят, они удержат вас здесь… Нежностью, которую вы так желаете получить… И отплатить той же монетой, отдав себя без остатка чувству, превращающему профессора в мальчишку. Бовари встаёт, и я слышу, как шуршит тяжёлая ткань её платья. Мадам скрывается во мраке и снова переходит на шёпот, змеёй заползающий в голову. — Тебе будет проще, если ты всё-таки поверишь, что это я… — Дыхание любимой щекочет ушную раковину, а шёпот моментально доводит до мурашек. Манящий, обвораживающий и гипнотизирующий. Проседаю на кресле, впитывая сладость каждого звука. — Упрямый, гордый, верный, любящий… Тебя не обмануть так просто. Слишком правильный. Ты не возьмёшь у других сам то, чего уже почти лишился. Но ты обесточен, тебе нужна сила… Иначе ты не найдёшь меня. — Вздрагиваю, но её мурлыканье заставляет снова осесть… и подчиниться. — Сегодня ты должен пройти все ступени багрового кошмара до самого конца: от прошлого до будущего. Ты увидишь, как нашёл и вынес дочь. Но в этот раз сможешь вернуться по той же дороге за мной, имея силы на второй переход… Ты терял их день за днём, потому что запомнил — я по-прежнему там… И сам летел, подобно другому мотыльку, за мной… Но настолько обессиленному тебе не вытащить нас. Я так хочу слышать, ощущать её… Остатками здравого смысла понимаю — её здесь быть не может. Но я падаю, проваливаюсь в черноту, как слепой щенок, следуя за утягивающим зовом… Чужие пальцы скользят под свитер, стремительно пробираясь к центру живота. Намертво вцепляюсь в подлокотники, запрокидывая голову. Я никому не даю до него даже случайно касаться после всего пережитого. Только ей. Мышцы сжимаются в комок, внутри выстреливает желание сомкнуть руки на шее того, кто дотронулся помимо моей воли. Того, кто может причинить боль. Но я не могу двинуться, не могу даже моргнуть. Меня касается не палач, но и не та, в чьих холодных ладонях моё спасение… — Если ты не попадёшь туда до вечера, поцелуй не догорит льдом на губах… Любовь — дорога, а он — проводник энергий между мирами, дающий силы нам обоим на возвращение. Тебе нужен тот, кто напитает солнечное сплетение силой. Мадам Бовари… Чувствую горячее дыхание на коже. Вскрик застревает в глотке. Раздутыми ноздрями вдыхаю пряный аромат, и мир разлетается на багряные сполохи… — Коннор?! Что с тобой? Ответь! Что она с тобой сделала? Открываю глаза и тут же с протяжным «аш» закрываю их ладонями — солнечный свет выжигает зрение. — Да что случилось? — Питер дёргает меня за рукав. — Скажи ты хоть слово… Уже минут пять стоишь восковым изваянием… Он никак не унимается, продолжая осыпать вопросами. А я… Я стою и таращусь вдаль. Не помню, как магический мрак салона Бовари выплюнул меня в реальность. Не помню, как преодолел светлый коридор и оказался возле машины. Ничего не помню… Что она… сделала со мной? Касаюсь солнечного сплетения, чувствуя там покалывающее наполнение. Но от него начинает тошнить сильнее. Будто внутрь проникло что-то чужое, что я хочу выплюнуть или вырвать изнутри… Я ни чёрта не знаю о нашей связи с Адрианой, порой мне кажется, я сам себе придумал ощущения переживания её. Тем более, связь спит… Но почему я остро ощущаю, что внутри теперь не энергия Адрианы, частицы которой я так бережно храню после наших встреч? Частицы, которые я теряю день за днём в разлуке с ней. Частицы, такие родные и настолько близкие, что ничьи чужие крупицы силы я никогда не впитаю в себя. И сейчас они проникли внутрь против моего желания… Чёрт, о чём говорила Бовари? После моих слов о карьерном росте зияет дыра в памяти. И только понимание — я забыл нечто очень важное. Или… Мне только кажется? Мир плывёт перед глазами, в солнечном сплетении будто бы всё туже сматывается клубок мохеровых ниток. Тёплый, колючий… Но всё равно чужой. Растираю глаза. Проснуться… Почему же меня сжирает ощущение, что я сплю? Машинально опускаюсь на пассажирское сиденье. — Твою мать, Коннор, ты всё больше меня пугаешь. — Питер садится за руль и наклоняется ко мне. — Она давала тебе что-нибудь пить? — спрашиваю сухо. — Нет, — следует моментальный ответ с нервным дребезжанием. — Ведьма опоила тебя, что ли? — Это был ромашковый чай, я уверен. — Чай? Твой любимый чай? — Не могу на него смотреть, глазам невыносимо больно, но слышу смесь удивления и паники в голосе. — Дойл, давай я тебя к врачу завезу, а? Ты с утра на себя мало похож был, а теперь… — Завези, — перебиваю его я, — только домой, там тоже ждёт врач. — Смотрю одним глазом, не в силах разлепить второй. — Я в порядке. Буду. Скоро. Просто не выспался. Ты помнишь, что тебе говорила Бовари? — Да, слово в слово. А я вот не помню… Однако бешеными искрами внутри пляшет уверенность: память вернётся, но для этого мне нужно уснуть и попасть… попасть куда? Через час захожу в квартиру, прислоняясь плечом к стене. Пытаюсь совладать со сбившимся дыханием и собрать по кускам уплывающую реальность. Так, осталось сделать всего пару шагов до дивана. Глаза не видят из-за режущей боли в них. Прикрываю веки, пойду вслепую. Плевать на всё. Мне нужно уснуть. Как можно скорее. — Что-то ты сегодня очень рано, — доносится голос Адама из кухни. Нахожу в себе силы обернуться, но зрение получается сфокусировать с трудом. Адам выходит с лёгкой улыбкой на лице, но тут же мрачнеет, видя меня. — Опять плохо, сынок? — Я не… Не понимаю, что со мной сегодня. Пот течёт градом по вискам, и в зеркале замечаю своё мертвецки белое лицо и огромные фиолетовые круги под глазами. Слышу из комнаты радостное кряхтение Никки. Иду туда, но понимаю — опуститься на корточки и взять её с игрового коврика не смогу. Получается только камнем упасть на диван, сморщившись даже от соприкосновения с желанной горизонтальной поверхностью. — Ужаснее всего, что я не понимаю, как тебе помочь. — Адам входит следом. И я слышу, как дрожит его голос. — Это сводит меня, как врача, с ума. — Я догадываюсь, в чём причина. Только не подумай, что я что-то от тебя скрываю или не договариваю. Это часть моей психотерапии. Я хотел бы тебе всё рассказать, как есть, но правда не могу. И ты мне ничем не поможешь… Хотел бы, не лгу. Но без упоминания дара Адрианы и тех барьеров, восстановления которых я дожидаюсь, картина будет неполной. Поэтому я даже не пытаюсь объяснять её фрагментами, чтобы не запутаться самому в с трудом развязанных хитросплетениях своих расстройств. Однако Адам то и дело пытается со мной завести беседу в стиле «Тормоз ты, Коннор. Включи газ!», и мне остаётся либо слушать его, молча кивая и соглашаясь, лишь бы он выговорился и отстал, либо быстро переводить разговор в другое русло. Понимаю — ему невыносимо смотреть, как я мучаюсь. Его старческое сердце болит и от вида Адрианы, которая каждый раз покидает квартиру, глядя на Николь со слезами на глазах. В последний раз она точно так же посмотрела и в мою сторону. Словно мы прощались не на неделю. И сердце заболело уже у меня… Николь начинает плакать, и Адам берёт её на руки. — Ладно, — говорит он, — полежи, я пока заберу её к себе. Он уходит, и я, приподняв свитер и майку, начинаю царапать ногтями живот, тереть его ладонями. Бесполезными движениями пытаюсь достать то, что внутри. Чужое, омерзительное. Как паразит. От внезапной ассоциации прошибает жаром, а следом снова начинает трясти. Едва слышно заскулив, подтягиваю ноги к груди и утыкаюсь носом в колени, до скрежета сжимая челюсти. Прикрываю веки и тут же вижу спасительный силуэт, к которому готов устремиться навстречу. Только её образ не снимет боль, но рядом с ним мне всегда становится легче… Если сегодня операция на работе закончится успехом, завтра Адриана сможет прилететь пораньше. В половине шестого у нас назначена встреча со святым отцом по поводу крещения Николь. Никогда не думал, что соберусь крестить её. Но когда Никки вырастет, пусть сама решит, верить ли ей в Бога или нет. Я же должен сделать для неё даже то, во что слабо верю сам. А в эту минуту я невыносимо сильно хочу узнать об исходе операции по захвату. По идее, Адриана уже должна скоро позвонить. Волнение то и дело сжимает горло, но отчего-то я не сомневаюсь: Адриана будет в порядке сегодня… Сегодня?.. Почему я подумал про это? А завтра? В эту секунду в солнечное сплетение словно прилетает невидимый удар, и я распахиваю глаза. «Бабочка сгорит в жертвенном огне завтра»… Что за бред? Откуда я это взял?.. Вздрагиваю от вибрации телефона в кармане джинсов. Не глядя на экран, тут же нажимаю на кнопку. — Всё прошло хорошо, — бодро говорит она. — Всех, кого надо, задержали, из моих ребят никто не пострадал. — А ты как? — невольно улыбаюсь, слыша знакомый мне азарт в её словах. — Оказывается, я ужасно запылилась от работы в кабинете и соскучилась по мощным выбросам адреналина в кровь во время задержания вооружённых головорезов. — Она еле слышно цокает языком и будто бы смущается. — Только не сочти меня ненормальной. — Нашла кому это говорить. — Губы растягиваются шире. — Бумажная работа — моё проклятие. Если выбирать между отчётом и работой в «поле», я всегда выберу последнее. — Да, я помню, что ты любишь побегать с фонариком за пришельцами, а не отсиживаться в машине… — Адриана по-доброму усмехается. — Ну да ладно. По итогу мой шеф больше всех рад успешному завершению операции. Поэтому на завтра дал мне отгул. Я уже через три часа буду у вас… Две недели без Николь, не хочу больше ждать. Ты же не против, если я прилечу сегодня? — Что за глупости? Ты же знаешь, мы тебя всегда ждём! Конечно, мы. Но я, наверное, больше всех. И так рад, что аж готов от счастья… застонать в трубку. — А почему ты так странно дышишь? — спрашивает Адриана. — Почему странно? Как обычно… Всё хорошо. — Задумываюсь, а как я дышу. И она что, обращает внимание на моё дыхание? — Я запомнила, как ты обычно выдыхаешь с напряжением через рот, когда у тебя… — Она вдруг замолкает на половине фразы, а я от неё забываю сделать вдох и выкатываю глаза. После паузы Адриана продолжает: — Ладно, я ведь скоро прилечу и сама посмотрю, насколько у тебя всё «как обычно» и «всё хорошо». До встречи! — И в трубке слышатся гудки. Её последние слова звучат почти как угроза, однако почему-то заставляют ухмыльнуться. Следом фантазия заставляет Адриану игривым полушёпотом произнести: «Уложу тебя в постель, сниму с тебя свитер. Поглажу живот, даже простыми касаниями полностью растворив и боль, и ту чужую дрянь, оставшуюся внутри после посещения салона. Наполню только приятными ощущениями. А затем проскольжу ладонями вниз… И не только ладонями…» Ох, чёрт, если бы… На ум приходит одна фраза, которую мне постоянно говорили во время службы на флоте. Что мой позвоночник сделан из стали, отчего военная выправка и днём, и ночью — образец для подражания. Я будто бы снова совсем недавно услышал эти слова… Только от кого? Хмыкаю. Ну да, ситуация сейчас крайне похожая на те, с которыми я сталкивался во время плаваний длиной в несколько месяцев. Когда от длительности воздержания в стальной стержень превращается не только позвоночник… А подобные фантазии только подливают в этот стержень металл. Хорошо, если по итогу он не сломается… Так, всё, хватит… В моём распоряжении не так много времени, чтобы привести себя в порядок. Но вместо того, чтобы встать, переворачиваюсь на спину. Медленно моргаю, глядя в потолок. И не сразу замечаю, что по белой краске ползут багряные росчерки. Ресницы снова смыкаются, и красный свет склеивает их, не давая больше разлепить. В центре туловища глухими ударами, похожими на стук стрелок в часах, нарастает пульсация. А в мерцающей пустоте проступают чёткие образы. Паблик Гарден, утопающий в зелени и цветах. Улыбающаяся Адриана в джинсах и блузке, которые я ей подарил во время поездки в Аннаполис Ройял… Никки, смеющаяся в коляске. Моё счастье… Тихое, семейное, такое явное в эту минуту. И недолговечное. Я хочу его сохранить, удержать. И не пустить в голову голос, отбирающий у меня мой счастливый миг: «Добро пожаловать в агонию памяти твоей, ублюдок…» Как же я хочу найти эту мразь… И вложить в удары столько силы, чтобы он больше никогда не пролез ни в мою голову, ни в чью-то другую. Сопротивляюсь, но снова не выходит. Я проиграл… Зелень парка выгорает и тлеет. Ушей касается шум компрессора, а взгляд утыкается в щиток газоперерабатывающего завода. Касание холодной спасительной ладони исчезает, оборвав последнюю нить связи с реальностью. Я смотрю на руку, за которую меня только что держала Адриана, когда мы стояли в очереди за мороженым. Но вижу только едкую жёлтую слизь. Желудок сводит спазмом, выталкивающим чужеродное существо в пищевод. Хочу закричать, но давлюсь вязкой слюной. Хриплю. Падая на колени, хватаюсь за живот. Как будто эти жалкие попытки могут удержать жизнь. Сейчас она будет разорвана выбирающейся наружу тварью. Минута… Две… Всё, что мне осталось. Дальше только смерть и бесконечные испепеляющие до костей круги ада… Но охватывает другой страх, липкими клешнями проникающий в солнечное сплетение. Адриана… Она только что была здесь, только что держала меня за руку. И я чувствую — нас не разделили границы времени, пространства и миров. Она по-прежнему где-то здесь. В моём персональном аду. В котле, уготованном только мне. И я обязан её найти… Вытолкнуть отсюда. Это прошлое только моё, и ей путь сюда заказан… Адриана… Где же ты, родная? Голубыми всполохами загорается компрессорная. Ярко-синяя пульсирующая рябь стремительно расползается по стенам, растворяя их. И через миг я сижу в коридоре. В том самом, который я когда-то с трудом преодолел, чтобы дойти до места, где мне суждено было погибнуть. Компрессорная теперь оказывается в десятке шагов от меня, и я мельком вижу фигуру, вбегающую туда. — Ад… — Хочу выкрикнуть её имя, но задыхаюсь от очередного спазма. Сердце проламывает бешеным стуком рёбра. Она там… Моя Адриана… Что она делает здесь? И почему я сижу на полу в коридоре? Рывком пытаюсь встать на ноги. Всего несколько шагов. Я должен вернуть её… Хотя бы позвать. Границы сна истончаются, и он всё больше походит на реальность. Запах сырости забивает ноздри, тусклое освещение давит на голову. Но всё это ерунда в сравнении с ощущениями внутри. Там, перекатываясь, наружу стремится одна из тварей, размножение которых я не хотел допустить в девяносто седьмом. Но здесь, сейчас, в вибрирующем сновидении у меня другая цель. Жизнь Адрианы дороже всего, даже если существует риск для всего человечества. Оно способно найти других защитников. А я теперь не один, как был когда-то…. И мне главное уберечь Адриану, не позволить ей сделать мой кошмар своим. И я должен бежать вперёд, чтобы спасти, даже если не выходит ползти. Очередная рябь проносится по стенам, и я замираю, едва встав на одно колено. В ужасе расширяю глаза и приоткрываю рот. Капающий пот и дрожащая влага жгут глаза, но то, что я вижу, мало походит на мираж или галлюцинацию. Какого?.. Не сомневаюсь, белобрысый чёрт легко мог найти вход в пекло, но почему он принёс сюда моего ангела? Алексей Дёмин, как гипсовая статуя, стоит в десятке шагов от меня. И прижимает одной рукой Николь. Моя малышка с побледневшими губами висит, как фарфоровая кукла. В полумраке помещения обе фигуры кажутся лишь бледными призраками. Но тени сна вокруг них окончательно растворяются. Это слишком. Даже образу дочери, рождённому в спящем мозге, я не позволю проникнуть в мой самый страшный кошмар. Тем более, что её принесли сюда лапы паука, плетущие молочную паутину и отбирающие волю… Теперь шаги даются мне слишком легко. Словно я иду не отяжелевшими ногами, подгибающимися от спазмов, а парю над землёй сгустком энергии. Заражённое тело — бесполезный балласт. Не знаю, как выбрался из него, не хочу даже оглядываться… Будто вдруг вспоминаю аксиому — на любом уровне персональной преисподней я могу собой управлять. И в данный момент уже могу вернуться в своё тело. Покинув оболочку, в которую приводят коридоры сна, проснусь от невыносимой боли. Но прежде, чем пронзающие живот спазмы окончательно затянут меня обратно, я должен успеть унести отсюда дочь. Дёмин не шевелится, не моргает, только слюна стекает из приоткрытого рта. Его глаза затянуты белой пеленой. Одним рывком забираю Николь, и с клокочущими злостью звуками и хрипами, вырывающимися из горла, отталкиваю Алексея к противоположной стене. Он падает на пол, как неживой, но я знаю — он-то дышит, а вот моя девочка… Касаюсь обездвиженной груди дочери. Синие нити, ползущие по пальцам, проникают в Николь, моментально переплетаясь с фиолетовыми бликами. Громкий вскрик Никки прокатывает по моей спине волну облегчения. Вдыхает, молча кривит губы, и почему-то не может заплакать… Звёздочка, папа с тобой. Всё хорошо… Мой мотылёк, ты в моих руках… В безопасности. Я никому не позволю забрать тебя. Ни в прошлом, ни в будущем, ни в настоящем — никто не навредит тебе, доченька. Я не дам тебе проникнуть в стены отцовского кошмара. Ты здесь первый и последний раз. Сейчас мы выберемся отсюда. Вместе. Я так люблю тебя, моя малышка… И по этой дороге мы отправимся домой… Тьма, озарённая фиолетовыми сполохами, разлетается на брызги. Мрак затхлых коридоров озаряется солнечным светом, и завод приобретает очертания моей квартиры. Слышу крик дочери, наполненный силой. «Вы уже вырвали мотылька из лап чудовища и вернулись с ней оттуда. Это случилось в прошлом, теперь малышка в безопасности…» И в этот раз во сне всё получилось, я вернул дочку домой. Но в реальности меня до сих пор преследует безумное желание найти ублюдка и оторвать ему руки за то, что он сделал. Желание причудливо извращается в сновидениях, поэтому, видимо, мне и снится один и тот же сон, который, как пазл, всякий раз дополняется элементами. Когда он привиделся мне в первый раз, во время прогулки с семьёй в парке, я выхватил Николь из чьих-то лап. Я помнил только это, когда открыл глаза и увидел над собой заплаканное лицо Адрианы и голубое небо. Теперь знаю — увижу белый потолок своей квартиры. Но наконец в единую картину сомкнулись все элементы сна, позволяя увидеть его от начала до конца. Сна, пытающегося убедить, что он — нечто случившееся в реальности, только не в моей. Не могу не чувствовать некое облегчение. Мне кажется, кошмар больше не вернётся. Растворится после того, как из кусков выстроилась вся последовательность от очередного моего попадания в искажённые законами сна воспоминания, где на заводе вдруг могла оказаться Николь, до её спасения оттуда и отталкивания во тьму коридоров завода Алексея. Теперь я его помню, а раньше всё время забывал, просыпаясь… Сейчас это в прошлом… Но почему в очередной раз вернувшись в явь, я не спешу открывать глаза? «Но будущее вашей любимой таково, что ей осталось жить ровно сутки». Продолжаю всматриваться в вязкий багряный мрак. Иллюзия ли клубится вокруг родного силуэта там, куда снова пытаются заманить тёмно-бордовые сети? Мой мотылёк со мной, хнычет в соседней комнате в любящих объятиях дедушки. Знаю — Адриана прилетит через пару часов. Она в безопасности. Так почему же меня съедает чувство, что она осталась где-то там? В настоящих коридорах, которым уготовано сгореть от пожара. В коридорах моего безумия, где я по ночам раз за разом проживаю разные сценарии, в которых готовлюсь погибнуть от взрыва или спасаюсь бегством, но всё равно замираю, ощущая, что вот-вот тело разорвётся выросшим паразитом. И только невыносимая боль возвращает в реальность, где я открываю глаза, лёжа в своей постели. Без этой проклятой дороги назад я не могу проснуться, сам не понимая, почему… И вот впервые я выбрался из сновидения живым, с Николь на руках и без боли. Нет разрывающих живот спазмов, но в солнечном сплетении будто бы продолжают отмерять время пульсирующие часы… Границы настоящего, будущего и прошлого сплавляются в единое целое, а каждый удар изнутри вселяет уверенность: где-то там осталось что-то… Или кто-то, чья жизнь для меня значит не меньше, чем жизнь дочери. О чём же я опять забыл, поблуждав по багровым лабиринтам? Предчувствие, разъедающее сознание, точным ударом в виски приносит ответ. Это Адриане суждено умереть вместо меня, если я сейчас же не найду путь к ней… «У вас остался последний шанс найти к запутавшейся в паутине бабочке дорогу сегодня до момента, пока её появление в доме не облегчит ваше состояние и не закроет путь к спасению…» Или мы погибнем оба, если вместе не вернёмся оттуда по второй дороге, имя которой не боль…