Звонок

Автобус лениво замер напротив покосившегося ржавого строения, вдоль и поперёк исписанного подтёкшими тегами — остановки. Небольшое количество серых, уставших пассажиров выползло из маршрутки, вместе с ними выскочил удивительно резвый и яркий мальчишка с крашенными тёмно-синими волосами, на кончиках которые плавно переходили в бирюзовый цвет. Он бесстрашно, ничуть не медля и не оглядываясь по сторонам, будто наперёд зная, что ни одна машина ему не угрожает, рысцой пересёк дорогу и скрылся в высокой сухой траве, которая была ростом выше, чем он сам. Автобусные двери со скрипом затворились, маршрутка уже начинала, хрипло пыхтя, отъезжать от остановки, как тут, из салона кто-то изо всей мочи закричал водителю: — Остановите! Не видите что ли: человек зайти хочет! Водитель молча притормозил. Двери нехотя, лениво раскрылись. В салон маршрутки влетел тот же самый синеволосый парнишка и плюхнулся на сидение у окошка рядом с другим парнем. Как бы выразились главные глаза, уши и хранители своего мнения на счёт всего, — бабульки у подъезда: «чудо в перьях», ну, или же просто и ясно — «педик». У второго молодого человека, что с такой храбростью, которая даже не сравнится с храбростью Геракла, расправившегося с Лернейской гидрой, остановил маршрутку, внешность по мнению окружения была достаточно броская для представителя его пола: он имел крашенные в сине-бирюзовый цвет распатланые волосы, сосульками торчащие в разные стороны, и только две длинные пряди весьма аккуратно, будто две синие речки спускались с крутого склона, падали на плечи. Половина салона тут же начала возмущаться и крыть матом парня с косами. Терпила-водитель же, за всю свою долгую и насыщенную водительскую жизнь насмотревшийся и не на таких придурошных, молча продолжил свою мирскую работёнку — повёл консерву с людьми на четырёх колёсах дальше. «Яркий-неформальный» парень, который сидел рядом с только что пришедшим отчаянным героем не успел никак отреагировать на его выходку сидел в немом смятении, которое словно ураганом смело, затоптало его каменное спокойствие и в смеси шока и раздражении пялился широко распахнутыми, ярко-карими, как две новые пятидесятикопеечные монеты на запыхавшегося дружка, как тут, тот гордо вручил ему огромный и сухой жёлтый стебель, на конце который обвенчался длинной пушистой кисточкой. — На, это тебе! Брови одного из парней в ещё большем удивлении вылетели на лоб. — Ух ты-ы-ы… — ахнул тот, — это что? — Камыш. Ну, веник, — Он почесал в затылке и отвёл взгляд в сторону. — Чтобы обо мне напоминало, — с несколько застенчивой улыбкой пояснил довольный собою парень, а его руки спустились с макушки вниз, и уже теребили коротенькие ярко-бирюзовые косички.

***

В библиотеке прохладно и темно. Одинокая библиотекарь в окружении лабиринта из книжных полок и стопок разнообразной литературы скучающе сидела и заполняла бумаги. Дверь со скрипом отворилась, и в щель пролился липкий вечерний свет. Это заставило библиотекаря оторвать отяжелевший от сонливости взгляд от бланков и направить его в сторону дверей. В дверной проём вслед за лучом протиснулся парнишка, пугливо огляделся, и, нашарив встревоженным взглядом работницу библиотеки, на всех ветрах побежал в сторону её рабочего места. «Топ-топ-топ-топ-топ» — загрохотали подошвы изношенных белых кроссовок, которые за недолгое время своей эксплуатации успели приобрести грязно-серый в зелёную полосочку окрас из-за многочисленных походов в ближайшую лесополосу и путешествий по заброшенным зданиям. Как только обладателю этой потрёпанной жизнью обуви ещё не влетело за отсутствие сменки? — А, здравствуй, Венти! — дружелюбно кивнула головой библиотекарь, которая была несказанно рада приходу своего любимчика, которому была готова простить всё, даже уже как два месяца просроченные книги. — Неужели книжки пришёл сдать? Библиотекарь и по совместительству учитель русского языка и литературы Елизавета с редкой и красивой фамилией Минчи была на редкость доброй и снисходительной дамой, которую боготворили все до одного ученики, даже те, которые по её предмету были совсем не «бум-бум», а другие учителя с завистью и лютой ненавистью признавали её умной. Но ленивой. Хотя, если так подумать, то Елизавета и впрямь подходила под описание «человек умный, но ленивый». Тратить драгоценные и и так немногочисленные нервные клетки на бессмысленные разборки и баталии с нерадивыми учениками, не выполнившими домашнее задание ей было лень, работать — да тоже как-то лень. Будь у этой простой обитательницы библиотеки желание, то она бы свернула горы и остановила реки, но ей было это так же лень. Или её останавливало что-то страшнее лени? Парень с сине-бирюзовыми косичками стыдливо отвёл взгляд в сторону, прикусил нижнюю губы, а его щёки стали напоминать два наливных красных яблока. Так и не дав ответа, он быстро-быстро затараторил: — Тётя Лиза! Мне тут это… Ну-у, как его… Короче, помогите пожалуйста! Мысли скучающего библиотекаря до этой поры то были густыми-густыми, словно хорошенечко засахарившийся мёд и тянулись долго-долго, сладкими и липкими колечками падали и сливались друг с другом в одно месиво, и так хотелось спать, будто разморило под лучами вечернего февральского солнышка, даже не проникающего внутрь хранилища литературы, то резко превращались в какую-то серую тучу, напоминавшую телевизионные помехи, и они шипели, пыхтели, хрипели, трещали и толкали друг дружку серыми колючими молниями, и этот колючий клубок Лиза никак не хотела даже пытаться распутать, ибо желание спать и обязанность — заполнить кучу документов до завтра и отнести их к завучу были намного сильнее. А тут, всё в голове Лизы быстро прояснилось, она стала вдруг заинтересована проблемой своего питомца. И видимо, проблема была и впрямь серьёзная, раз она его драконила до паники, которая редко навещала такого человека, как он. Библиотекарь на миг призадумалась — что же такое могло произойти, что парнишка прибежал весь чуть ли не в слезах? Грозят на учёт поставить? Посеял рюкзак и не может найти его? Получил два и хочет, чтобы она при помощи милой беседы и крепкого чая с коньяком уговорила злобную учительницу исправить плохую отметку? Или ещё что похуже?.. — Да, милашка. Выкладывай, с чем помочь? — растянув светлые губы в очаровательной улыбке, Елизавета устремила взгляд затуманенных, полузакрытых зелёных глаз в душу мальчика и опёрла аккуратный подбородок на «замочек» из пальцев. Её бархатистый, нежный голос словно ветер прошелестел между пыльными полками и стал растворяться гулким эхом. Парень сделал глубокий вдох, такой же выдох, прикрыл глаза, и, весь дрожа, собрал свои мысли в один пучок чтобы наконец-то произнести: — Как мне признаться в любви? Лиза слегка удивилась, что даже отразилось на её вечной маске спокойствия и подумала: «Как признаться в любви… Я даже знаю, кому он собрался дарить свои чувства, но мне интересно, чем же я могу помочь…» — Что у тебя лучше всего получается? — томно вопросом на вопрос ответила Лиза и подпёрла рукой щёку. — Писать стихи, — в недоумении повёл плечами парень. — Вот и напиши этому человеку о своих чувствах в стихах! — оживилась библиотекарь. Кажется, в такие моменты люди привыкли подмигивать одним глазом, но Лиза уже сделала это через интонацию. — А… а это не слишком глупо будет? — Ни капли. Венти вдруг резко задумался, и его лоб рассекла складочка. Он отвёл затуманенный взгляд, и, всё терзаемый сомнениями, замогильным голосом произнёс: — …а вдруг мне откажут? Елизавета подняла брови, а по её спине будто резко прошёл слабый электрический заряд. «А вот об этом я даже не подумала…» Она замялась, но быстро нашла, что сказать в успокоение пылающей подростковой души: — Такому милашке, как ты, будет трудно отказать. Вот тут-то же она и подмигнула и ласково ущипнула его за девственную, ещё никем, кроме родителей не целованную щёку. Венти смущённо протёр мягкое место, за которое ухватилась Лиза, тихо поблагодарил её, и, весь искрясь и чуть не вписавшись в ближайший стеллаж с книгами, полетел на крыльях любви работать над гениальным произведением о высоких чувствах. И одним только запылённым книжным полками и Богу известно, к кому будет обращена эта поэма…

***

Венти протискивался сквозь океан голосящих школьников, спешащих в последние минуты перемены разбрестись по кабинетами, пока злодей-звонок не настиг их прямо в коридоре. Парень страшно опаздывал: всю ночь он был по самую синюю макушку погружён в смерч кипящей работы над гениальной поэмой и добрался до постели только в четыре утра. Но сон не присутствовал ни в одном голубом глазу Венти — его мозг ворочался в терзаниях и в ожидании завтрашнего дня. Ощутимая тревога ледяным ветром гуляла под рёбрами парня, заставляя сердце биться быстро-быстро. Он не мог, не мог успокоиться и престать думать о том, как пройдёт завтрашнее признание, не мог отмахнуться от этих дряных мыслей, как от слишком назойливой мухи или одноклассницы. Только он прикрывал глаза, как они будто по инерции распахивались, глядели в тёмный потолок, а в удивительно ясной и холодной голове возникал один и тот же вопрос: «Взаимно или нет?». И с трудом, как-то резко и сам по себе Венти отключился за час до первого будильника… А на утро у него в голове больше не было той ясной и ощутимой пустоты, в которой ветром гуляли волнительные размышления, а какая-то вязкая субстанция, напоминающая столовский вишнёвый кисель из концентрата. И с такой резко отяжелевшей головой парня еле-еле разбудил последний заведённый будильник, предшественники которого героически трещали на протяжении полутора часа, а их хозяин сквозь липкую пелену тревожного сна на автомате отключал один за другим и продолжал дремать, видя не самые приятные сновидения, которые, к счастью, и не запомнил. Какой же это сон — всего-то часок, ещё и такой прерывистый? И ладно, если бы Венти мешали только будильники, заботящиеся о том, чтобы парень не опоздал на учёбу, но и сам сон был таким стремительным, как сильный ветер, пронёсшийся через голову, но не проветривший её, а принёсший туда всякого непонятного мусора. А перед таким важным событием, как признание в любви, неплохо было бы хорошенечко выспаться… День у парня с растрёпанными сине-голубыми косами был тоже каким-то растрёпанным и тревожным. Он одновременно думал о том, как сильно влетит ему от историка Чжуна Ли за опоздание, и как же отреагирует объект его вздыханий на признание. Наверняка тоже рад не будет… И Венти дождаться не мог, когда он наконец-то встретится с тем, кого так сильно любит, ради которого готов будет отстричь свои косички, бросить школу, начать курить и даже… Он даже сам не знает, на что он готов. Но однозначно готов. От волнения армии холодных мурашек туда-сюда совершали пробежки по спине. Холод ледяными иглами впивался в ладони и лодыжки. И сердце… То ли от быстрого бега, то ли от сильного страха оно, бедное, перекачивало кровь словно бешенное, готовое сломать тесную клетку из рёбер. — Сяо, Сяо! — кричал парень, ища среди множества детей знакомую бирюзовую макушку. К концу очередного коридора, но самого длинного, узкого, шумного и противного, от количества школьников в котором трещала и шла кругом голова, Венти обнаружил, что толпа почти рассосалась, а в её окончании стоял… — Сяо-о-о!!! — надрывая голосовые связки ещё раз выкрикнул парень с косами и на всех ветрах рванул к неподвижно стоящему другу. Сяо никак не реагировал на голос товарища. Он стоял посреди коридора подобно каменной скале и тупо пялился на часы, которые, что иронично, стояли. «Как во сне… Может, я всё ещё сплю?» — подумал Венти и дрожащей рукой потряс Сяо за плечо. Парень вздрогнул и повернулся к Венти. — Сяо, я тебя ищу везде! — запыхавшись, протараторил синеволосый своему другу, резко схватил его за руку и потащил за собой. — Так, быстрее, пойдём со мной! Ничего не понимающий, и, по всей видимости тоже не выспавшийся Сяо покорно последовал за ветренным парнем. Школьники выбежали из опустевшего, но всё равно тесного коридора, с шумом поднялись по лестнице и, наконец, оказались в безжизненном и тихом коридорчике напротив туалета. — Ну, что случилось? — сипло спросил Сяо у Венти, как только он дал ему отдышаться. — На! — Венти сунул тому в руки несколько мятых листков бумаги, которые всё это время бережно прижимал к груди. — Пожалуйста, прочитай сейчас и скажи что-нибудь на этот счёт. Хоть что-то, но только не злись на меня… — последние его слова почти растворились из-за сильной горечи в горле, которая бывает перед тем, как начинаешь плакать. Наверное, из-за этого и появилась фраза «горько плакать». Сонный Сяо опустил удивлённый взгляд потускневших от недосыпа глаз на листы, которые вручил ему дорогой друг, который тем временем тревожно маялся в перед ним и пытался себя чем-то отвлечь. Пока синеволосый в непонятках бегал глазами по строчкам, написанными неровным почерком и еле слышно проговаривал их вслух, его глаза всё расширялись и расширялись, наполняясь живым огоньком, а бледное лицо заспанного школьника с каждым ловко зарифмованным словом приобретало бархатный пунцовый оттенок. Каждая секундочка казалась для Венти долгой-долгой, и тянулись они бесконечно, будто не хотели, чтобы он поскорее узнал, будут ли его чувства взаимны. За минуту парень уже успел совсем измучаться, ткань на спине его синей толстовки взмокла из-за далеко не первого и не последнего литра холодного пота. Бывает же чувство, когда запихиваешь руки под кипяток, а вода кажется тебе просто ледяной. Так и Венти ощущал всё так же, липучая каша из тревожных мыслей в голове накалялась и накалялась, а холод от головы крутым кипятком разливался по всему бедному телу, дрожащему от дикой паники. Поскорее бы всё это достигло своей законной кульминации… — «…Я тебя люблю»… — задумчиво перечитал уже совсем вслух последние строки стихов Сяо, и осторожно поднял взгляд на трясущегося Венти. — Это… это ты кому писал? — в шоке прохрипел парень, бросая взор то вниз, на подрагивающие руки, в которых была гениальная поэма юного школьного барда Венти, то на её автора, который был готов сжаться в комочек и провалиться в гиперпространство, а ещё лучше — в чёрную дыру, чтобы больше ничего не чувствовать и не мучаться. Парнишка с косичками сглотнул крик, разраставшийся в глубинах его груди и готовый вырваться наружу, разорвав глотку. Он собрался и ответил своему дорогому другу: — Тебе, — произнёс он с болезненной улыбкой, совершенно убитый, хоть ещё и не слышал ответа, готовый расплакаться и еле-еле сдерживая слёзы, крупными каплями наворачивающиеся на резко посветлевших и нездорово заблестевших голубых глазах. Сяо молча направил свой взгляд мимо Венти куда-то в пол, а может, даже под него. Всё кончено. Но не успел юный Поэт Ветров Венти проронить ни самой маленькой слезинки, как Сяо резко зажмурился и стиснул его в своих объятиях так, что хрупкие рёбра парня, сотканного из воздуха хрустнули и закружил его с удивительно радостными возгласами: — Взаимно, взаимно, взаимно! Плевать, что сейчас начались уроки, плевать, что сейчас в коридорах так тихо, что все через тоненькие стенки услышат их. Воздух свистел в ушах, Сяо звонко смеялся, а Венти всё-таки плакал. От безмерного счастья. Он мысленно горячо благодарил Лизу, мысленно подбирал самые лучшие слова, которые он бы зарифмовал и спел для своего возлюбленного. Ветренный Защитник Якши и Поэт Ветров сплелись друг с другом, будто два ветряных потока слились в одно целое, в бушующий, весёлый ветер, который в конце зимы и весною поёт свои песни, и он вовсе не холодный и не противный, как остальные ветра… Они обнимались бы целую вечность, если бы не разлучил их не заставил резко дёрнуться и выйти из транса… Звонок. Он — злобный и нервный полтергейст, проносящийся противным трещанием над партами, просачивающийся сквозь тонкие гипсокартонные стены многочисленных кабинетов, больно, как раскалённая игла пронизывающий уставшие, кипящие головы школьников и наконец, гулким эхом он растворяется в мёртвых пустых коридорах и на светлых, ещё чистых лестницах.

***

Библиотека теперь вовсе не пыльная и не душная после долгожданного проветривания. Библиотекарь Лиза Минчи всё так же заполняет бумаги, которые так и не заполнила вчера вечером из-за того, что приняла решение о том, что променять своё драгоценное время всё-таки лучше на сон, а не на жалкие мирские занятия. Ей было уже вовсе не скучно, она мечтательно, как девочка подпёрла ручкой нежную щёку и прислушивалась к книгам, стоящим в библиотеке. Они теперь будто тихонько и оживлённо перешёптывались между собой, позволяя библиотекарю отдыхать в компании их ласковых разговоров. Может, ветер вдохнул в них жизнь? «И как хорошо всё-таки, что я ему помогла…»