Богемская элегия

      Предрассветная лазурь проникала мистическим светом в широко распахнутые окна поместья, кое-где испещренные трещинами стекла отражали на оголенном полу пугающие, гротескные тени. С холмистых окрестностей, подернутых низко струящимся плотным туманом, в коридоры смрадным дыханием дементоров вползал леденящий, неуютный, заставляющий беспомощно ежиться ветер. Некогда роскошный древний замок, сверкающий тысячами летних вечеров блеском свечей и приемов, ничтожно сгорбился во мраке, безмолвный и стремительно угасающий подстать своему хозяину. Ночную тишину нарушали едва заметное шуршание листвы в саду и осторожные шаги Люциуса по мраморным плитам.       Лорд Малфой, более склонный почитать себя нынешнего бледной тенью себя же прошлого, безучастно ступал по дому своих предков. Дурно выбритые щеки его иссохли, идеальная, как натянутая струна, осанка обратилась униженным, со сжатыми плечами изгибом. В глубине же мыслей, годами мечущихся от любого резкого звука или шипящего шепота, не нашлось ни печалей, ни отчаяния, ни страхов, словно оттачиваемое годами самообладание из последних сил хранило разум от помутнения в столь неудачное, непозволительное время. Исхудавшей куклой в облачении свободной, припорошенной каменной пылью мантии ступал он по открытым залам, хитросплетению проходов и самым потаенным углам в тщетной надежде отыскать хотя бы крупицы былого величественного покоя.       Месяцы в Азкабане, отмеченные влажной камерой с прогнившим матрасом и многочасовыми пытками собственной памяти, годы осторожного судорожного служения и, казалось, вечность пребывания Лорда в сердце его владений, его Оплота и величайшей ценности — все слилось в единый клубок из кошмаров, столь многократно чудовищный и разрывающий на мелкие частицы, что чудовищность пожирала его самого, как извращенная версия Уробороса. Люциус погряз в этой липкой, всепоглощающей темноте, и знал: стоит позволить себе прикоснуться к окружающей действительности — и она поглотит его с головой. К сожалению или счастью, чувства его замерли разбитыми чашами песочных часов, робко бились где-то вдалеке, на периферии выдержки, и не дозволяли совершить столь глупый моральный суицид.       В бесцельном блуждании меж исцарапанной кладки стен, прожженных гобеленов и искрошенной антикварной мебели Люциус оказался в арочном проеме, что вел в малую гостиную. Потухший, давно не используемый очаг источал холод больший, нежели обагренные кровью подвалы, а продавленный грубыми грязными ботинками ковер был усыпан останками многообразных ценностей, что веками таил в своих стенах дом Малфоев, казавшийся вечность назад молодому Люциусу храмом древности и редкостей. В окружении тюремно узких стен и высоких потолков он органично сливался с комнатой, что последние годы переживала мучения и лишения и ныне осталась в хаосе, неизвестности и пустоте. Близился суд по делу их семьи, и, лорд Малфой был уверен, до заключения в камеру настоящую, гораздо более узкую и тесную, его имя будет растоптано, как укрытые в ворсе ковра, истертые в пыль коралловые фигурки, а посему предпочел бы заранее разбиться на миллион хрустальных осколков и затеряться среди оных подле разграбленного буфета.       Вдруг в глубине потухших серых глаз зажглась едва заметная искра. Нетвердым шагом ступил он ближе к буфету и, опустившись на колени, практически рухнув, с трепетом протянул руки к чудом уцелевшему артефакту. Среди черепков глины, хрусталя и фарфора затерялась ваза. Совсем небольшая, богемского стекла, увитая тончайшей серебряной вязью. Не веря своему счастью, Люциус с трепетом обнял подрагивающими руками округлые бока и поднял вазу на уровень лица, как величайшее сокровище. Изумрудные, голубые, бирюзовые оттенки в постепенно светлеющей гостиной переливались неземным сиянием, гипнотически прекрасным и завораживающим. Извечная бесстрастность лорда с треском рассыпалась, и он прижался пылающей заострившейся скулой к полупрозрачной прохладе вазы с умилением и совершенно простецкой, неподобающей радостью, словно сосуд был обреченным, волею богов выжившим ребенком.       Минуты на мягком диване в стиле классицизма, с ободранной позолотой с изогнутых ножек, сливались в единый поток, и Люциус не мог с уверенностью сказать, прошло всего несколько мгновений или счет уже идет на часы. Бездумно и вместе с тем исполненный размышлениями без единого вектора, беспокойным роем взметнувшимися в потяжелевшей голове, проводил он некогда лощеными пальцами по изящным хитросплетениям благородного металла. Маленькая ваза стала практически светочем, лучом надежды из недалекого прошлого, когда все казалось идеально верным, размеренным... защищенным. Однако микроскопический клещ невнятного сомнения впивался в его горло, и чем более насыщалось его бесконечное брюшко, тем сильнее перехватывало дыхание и оформлялось в отчетливое осознание беспокойство.       Не сосуды, принесенные в дар основателям рода как акт поклонения. Не редчайшие экземпляры, выкупленные на аукционах за баснословные суммы. И даже не магические резервуары. Нет, выжила из всей коллекции недорогая вазочка, зачем-то купленная в некой маггловской лавке и притащенная Нарциссой из пражского тура.       Случайная и омерзительная аллюзия на грядущий наверняка послевоенный мир, от которой хотелось надрывно кричать в голос.       Острые зубы от досады болезненно сжали нижнюю губу, по спине от затылка до копчика пробежал холодок выступившей испарины, высокий лоб пересекли глубокие горизонтальные морщины. Люциуса трясло от подкатывающего отчаяния, трупной уязвленной рукой сдавливало гортань, и с уст лорда срывались загнанные хрипы. Пальцы сжали стеклянную поверхность горлышка с такой силой, что послышался жалобный скрип и еле уловимый треск.       Не сразу очнувшись от накатившего ужаса, Люциус тревожно осмотрел вазу — счастье его, повреждений не было. Глубоко и размеренно дыша, он осматривал сантиметр за сантиметром, оглаживал каждую выпуклость и впадинку округлых боков, и утраченная будто навеки уверенность крепла с каждой секундой под действием твердого стекла. Как священный Грааль, прекрасный сосуд воскрешал из почившей души не почившее и утраченное, но то, что осталось и сумело выжить, погребенное невзгодами. Своей удивительной целостностью дарил ускользнувшую надежду на бытность таким же, пусть и бесконечно далеким от себя прежнего.       И гнетущее, запятнавшее, отравившее его суть истекало из тела с надрывным крещендо. Градины пота стекали со лба по вискам с напряженными сосудами и раздувающимся крыльям носа, слезы струились из глаз непрерывным потоком, а пальцы правой руки увлажнились от выступившей смазки. Люциус ласкал себя, сжимая член почти до боли, терзая узловатой хваткой бархатистую кожу, и не выпускал вазу из левой руки. Он целовал холод ее стекла и размазывал влагу с лица, словно сосуд мог действительно утешать, и округлые бока в оглушенном эмоциональном бреду представлялись упругими прелестями ледяной королевы, снисходительно позволившей себя коснуться.       Изобилие кошмаров стиралось, исчезало под влиянием полупрозрачной музы, и Люциус, коротко шумно выдыхая раскаленный воздух из сжатой тисками груди, оставлял на изумрудных хитросплетениях жар своего дыхания. Запотевшая ваза скользила в пальцах в такт движениям терзающей его руки. Кончая с раздраженным жжением, исторгая из себя загустевшее семя и последние крупицы слез, Люциус впервые за многие годы вздохнул с облегчением, и мир его сосредоточился на непоколебимой предвечной богемской вазе и собственной долгожданной чистоте.       Ибо то, что в нем сохранилось, можно взрастить в нечто великое, а потому его род не сможет уничтожить ни один из живших, живущих и готовящихся к явлению на свет. Ибо Малфой — не фамилия или титул, но путь к бессмертию.       Вступивший в полноценные права рассвет осветил малую гостиную молочными лучами. Где-то в саду беспечно пели птицы и шелестела сочная зелень плодовых деревьев, едва слышно в закоулках дома шуршали оставшиеся в живых домовики, а лорд Малфой обессиленно растянулся в глубокой дреме на диване своего поместья. Отмеченным предплечьем он приобнимал изумрудную вазу богемского стекла, как ближайшего и верного друга, и ни единое живое существо не смело тревожить его сон.