Say something

Они вернулись еще на один учебный год, почти все. У них не было особого выбора; занятия на седьмом курсе были практически бесполезны для подготовки к ТРИТОНам даже для тех из них, кто присутствовал. Возможно, это должно было стать передышкой, но не стало. Они все вернулись изменившимися. Это было невозможно игнорировать. Лаванда Браун, острая, как лезвие ножа, даже без шрамов на лице, почти неузнаваемая по сравнению с жизнерадостной, улыбающейся девушкой, которая однажды называла Рона «Бон-Бон». Дин Томас, которому всегда нужно было стоять спиной к стене, и который сжимал свою палочку так, как будто кто-то мог отнять ее в любой момент. Гермиона, с головой нырнувшая в обучение с почти маниакальным рвением — она училась так, как будто могла все исправить с помощью знаний и силы воли. Рон, буквально прилипший к ней, как клей. Панси Паркинсон, пытавшаяся слиться с тенью, и Малфой с потерянным выражением, которое, казалось, никогда не покидало его лицо. Гарри с пустотой в самой сердцевине, с зияющей дырой, которая говорила ему, что у него не осталось цели — что он не должен был жить так долго. Они вернулись в школу, но они больше не были детьми. Они были ветеранами, контуженные выжившие на войне, которую они никогда не надеялись избежать, к которой они никогда не просили присоединиться. Замок был сожжен и разрушен, целые секции стен отсутствовали, а коридоры были завалены обломками, но они все равно открыли его, потому что никто толком не знал, что еще можно сделать. Башни Гриффиндора и Когтеврана были непригодны для жилья, поэтому условия проживания пришлось изменить, а затем МакГонагалл сообщила школьному совету, что Распределяющая Шляпа взбунтовалась и вообще отказалась сортировать первокурсников, и поэтому все ученики в конечном итоге жили со своим курсом, а не по факультетам. Так называемые восьмикурсники оказались в новом крыле, которое, возможно, когда-то было классными комнатами. Оно было странно устроено, а общая гостиная была маленькой, со странными узкими окнами высоко в стенах, но зато у всех были свои собственные крошечные спальни, так что это было уже что-то. Не то, чтобы они часто использовали их — Рон левитировал свой матрас в комнату Гарри в первую ночь, и они убрали каркас кровати, вместо этого положив матрасы рядом на пол, и Гарри, Рон и Гермиона спали, свернувшись калачиком, прислушиваясь к дыханию друг друга — убеждались, что все они живы. В основном. Но Гарри старался не думать об этом.

***

Гарри не был удивлен, когда однажды вечером, ища уединения на Астрономической башне, он обнаружил, что Драко Малфой уже там, сидит на одном из широких подоконников и разглядывает окрестности. Между его пальцами была зажженная сигарета (маггловская, подумал Гарри), но он ее не курил; она просто болталась, как будто он забыл о ней. У Гарри не было сил искать другое место, куда можно было бы пойти, чтобы сбежать от всего мира, поэтому он позволил себе сползти по задней стене, пока не сел на пол. Он не поздоровался с Малфоем. Бывший слизеринец вообще не беспокоил его в этом году — на самом деле он почти ни с кем не общался — так что не имело особого значения, что он был там. Его спина на мгновение напряглась, когда Гарри вошел, поэтому он знал, что тот заметил его присутствие, но ни один из них, казалось, не хотел признавать другого. Они просто сидели и молчали. Спустя минуты, а может, часы (время, казалось, не имело большого значения в эти дни) Малфой заговорил, даже не повернув головы. С таким же успехом он мог бы разговаривать с ветром. — Мама говорит, что я должен поблагодарить тебя, знаешь. За то, что спас мне жизнь, — он потянулся, чтобы поднести сигарету ко рту, и, похоже, только в последний момент осознал, что она давным-давно догорела до самого фильтра. — Но, видишь ли, я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. Гарри не ответил. Что-то сжалось в его груди, но это было далекое эхо эмоции. Он решил подождать, заговорит ли тот снова. — Это будет началом новой эры, — в конце концов продолжил Малфой, как будто это имело смысл в качестве продолжения его утверждения о том, что он хотел бы умереть. — Ты и все, кто за тобой, сравняете наш мир с землей и построите его заново. Пожалуй, он будет гораздо лучше, чем был. Он вытащил из кармана открытую пачку сигарет и достал новую, прикуривая ее кончиком волшебной палочки. Однако после одной глубокой затяжки он больше не проявлял к ней интереса, вместо этого наблюдая за медленно растущим столбиком пепла, поглощающим хрустящую коричневую бумагу. — Мир, ради которого я был взращён, мертв, — заявил он ровным голосом. — И скатертью дорога, я полагаю, но для меня здесь нет места. Я был воспитан для возвышения в обществе, от которого остался только пепел. Лучше, если бы я сгорел вместе с ним. Гарри позволил тишине затянуться, пока не убедился, что Малфой закончил, прежде чем сказать: — Какой драматичный взгляд на вещи. — Ну, да, — вздохнул Малфой, — у меня было много практики. Гарри удивленно фыркнул. Затем, не особенно задумываясь, он ответил: — Я должен был стать жертвой. Все это время я должен был умереть за правое дело. Думаю, что часть меня знала еще до того, как мне это сказали прямым текстом. Я действительно не знаю, что теперь с собой делать. На самом деле я не планировал заходить так далеко.

***

После неизбежного столкновения их губ, Гарри обнаружил, что это совсем не похоже на поцелуй с Джинни. Это было вообще не похоже на поцелуй. Это были прокусанные губы, оставляющие синяки захваты и ногти, впивающиеся в кожу. Это была кинетическая энергия семи лет на противоположных сторонах, без передышки и какого-либо выхода, кульминацией которой стало столкновение двух тел. В конце концов, это неизбежно набрало обороты, и это были крики, от удовольствия ли или от боли, и брызги спермы на коже, и соленые, в мокрых дорожках, лица. Это была отчаянная потребность почувствовать что-то, что угодно; доказать, что они все еще живы. И это продолжалось и не кончалось. В первый раз, когда Гарри трахнул Малфоя, тот рыдал так, словно разрывался на части, а когда Гарри попытался остановиться, он вцепился в него изо всех сил и выдохнул сквозь слезы: — Только, блядь, посмей. — Я делаю тебе больно, — запротестовал Гарри. — Я этого хочу, — процедил Малфой, а затем притянул Гарри к себе и поцеловал так сильно, что потекла кровь, и Гарри больше не останавливался. Гарри ненавидел себя за это, и за причинённую боль, и за его собственную. За то, что он жаждал этого, как наркотика. Но это зажгло в нем огонь, и он горел. Он чувствовал со страстью, которая, как он думал, покинула его, когда он умер, и не важно было, что именно он чувствовал, имело значение только то, что он чувствовал.