Wash my mouth out with soap

      Серёжа такой мягкий, податливый в его руках. Он ластится и подставляется, лезет под ладони в поисках наслаждения. Птица дает ему всё, что бы Серёжа ни пожелал: трогает, кусает, зализывает и целует.       Птица согласен на всё ради минут ленивой тишины после. Серёжа полностью расслаблен и позволяет поворачивать себя, как угодно, прижимать к груди и накрывать крыльями. В такие моменты он не обращает внимания на странное поведение Птицы — слишком разморен.       Они почти счастливы в эти моменты. ***       Но тот день был исключением с самого начала. Птица этого не заметил.       Серёжа затравленно взглянул на него и опустил глаза. Он не расслаблялся целиком, хотя и терял на время скованность движений. Птица был слишком опьянен происходящим, чтобы обратить внимание на звоночки.       Когда он перехватил Серёжу поудобнее и лёг сзади, зарывшись носом в разметавшиеся влажные пряди, было уже слишком поздно. Серёжа уже придумал, что сказать, и наконец-то решился.       — Это всё?       Птица сначала не понял. Он услышал интонации, слишком спокойные, слишком отстранённые, слишком уверенные — холодные. Потом осознал слова.       — Что «всё»? — уточнил Птица, не обращая внимания на дурное предчувствие. Он отгонял от себя неприятные ощущения, слишком хорошо они лежали вместе. Слишком долго он этого ждал.       — Ты получил, что хотел? — уточнил Серёжа. Он весь сжался в объятиях, уже не просто напряжённый, а готовый. К атаке? Птица крепко обнял его крылом в надежде успокоить.       — Получил. Как и ты?       — Я не… — Серёжа замешкался, дёрнул плечом, но после вновь застыл.       — Говори уж.       — Если ты взял то, что хотел, то, может… уйдёшь?       Птица окаменел. Это было его желание? Его? Не Серёжино? Не их общее? Им же двоим нравилось, Серёже всегда нравилось, он был таким довольным, так что же пошло не так? Сегодня всё было также, как в любой другой раз.       Усилием воли он расслабил челюсти, а после и всё лицо. Значит, Серёже не понравилось. Его что-то отвратило. И сжимался он, ожидая реакции на свои слова.       Птица огладил всей ладонью чужое плечо, но Серёже это точно не помогало расслабиться. Проблема в нём?       Он откатился, а после и вовсе встал с кровати. Уйти?       Серёжа не смотрел в его сторону. Очень старательно не оглядывался, не вздрагивал, не менял положение.       Что пошло не так? Сегодня всё было, как обычно. Как всегда.       Поняв, что Серёжа не оглянется и не продолжит говорить, Птица решил уйти, как его и попросили. Но он не удержался от последнего вопроса.       — Это на сегодня? — Серёжа не ответил, лишь подтянул ноги к груди и обхватил их руками. Будто Птица его бить собрался. — Навсегда?       — Я думал, что если дам тебе то, что ты хочешь, то ты исчезнешь, — почти неслышимо сказал Серёжа. Птица всегда его слышал. И всегда понимал, когда тот говорит так тихо, почти без интонаций, вымученно — когда он говорит всерьёз.       — Тебе всё нравилось, — Серёжа вновь промолчал. Птица дёрнулся, как от пощечины, но больше ничего не смог сделать — некуда было бежать, не с кем драться. — Это не было ложью. Тебе всё нравилось.       — Я этого не хотел.       — Мне больше не приходить? Мне исчезнуть? Раз уж даже то, что я дарю тебе, тебе не нравится.       — Исчезни, — неслышимо ответил Серёжа. — Мне будет лучше без тебя.       Птица всегда знал, когда Серёжа врёт. Лучше него самого угадывал, когда тот обманывается. И сейчас Птица знал, что Серёжа говорит искренне. Лучше бы не знал.       Птица исчез. ***       — Пожалуйста, его больше нет, — рыдал Серёжа. — Пожалуйста, мне плохо, пожалуйста.       Рубинштейна его истерика никак не задевала. Он продолжал говорить ровно и по делу.       — Плохо, потому что его больше нет?       — Не-нет, — Серёжа подавился на очередном всхлипе и задышал чаще. — Он ушёл, но это хорошо. Я выздоровел. Меня нельзя лечить, меня нельзя лечить! Пожалуйста, мне плохо от этого всего, от этих таблеток, пожалуйста.       — Я верю, что вас реже посещают галлюцинации, — сняв очки, ответил доктор. — Но это происходит благодаря лекарствам. Если резко от них отказаться, то и галлюцинации, и бредовое состояние вернутся. А вот препараты перестанут работать также хорошо. И нам придется перейти на нечто посерьёзнее. А мы ведь этого не хотим?       Рубинштейн ласково улыбнулся, предлагая перемирие. Любой психиатр привык объяснять необходимость приёма препаратов и нахождения в больнице.       — Вы не понимаете, — как безумец, спорил Серёжа. — Он ушёл, потому что я так сказал. Не таблетки. Я и раньше пил таблетки, они никогда его не останавливали. Но сейчас я, я сам, с ним поссорился. И он не вернётся.       — Мы не можем быть уверены.       — Я уверен, — Серёжа рванулся вперёд, пытаясь приблизиться к доктору. Рубинштейн лишь улыбнулся и не вздрогнул. — Я ведь не зря его обидел. Я задел его в самый… я… — Серёжа покачал головой и вернулся в нормальное положение. — Я не жестокий. Просто мне же нужно было от него избавиться, чтобы выздороветь? Я избавился. Я здоров.       — К сожалению, мы пока что в этом не уверены.       — Нет! Я всё сделал правильно! Я не мог просто так с ним поссориться, ради пустышки. Он ушёл, исчез. Выпустите меня.       — Сергей, он может вернуться в любой момент, когда вы будете ослаблены, чтобы отомстить. Не стоит так собой рисковать.       — Он не вернётся! И не станет мстить. Я… я всё сделал правильно. Он больше не придёт. Я не зря с ним поссорился.       — Вас больше беспокоит его обида?       — Что?       — Вас больше беспокоит эта ссора, реакция, ммм, его на Ваши слова, чем возможная опасность. Не так ли?       — Нет! Я всё сделал правильно. Да, он обиделся, я очень постарался, но это не… не то, о чём вы подумали. Я знаю, что он… не рискнёт навредить… моему телу, нашему телу. Поэтому я не беспокоюсь.       — Разумеется.       — Отпустите меня.       — Я проверю рецепт, — Рубинштейн извиняюще улыбнулся. Разговор был окончен.       — Пожалуйста, мне же так плохо, ну пожалуйста. Я… хотя бы пересмотрите препараты, эти мне не подходят. Пожалуйста!       — Я здесь врач, мне лучше понимать, что Вам подходит, а что — нет, — Рубинштейн нахмурился и попрощался. ***       Серёжа разрыдался, когда за ним закрыли стальную дверь. Его не выпустят. Даже лекарства оставят те же. Даже лекарства…       — Прости, — он прижал руку к груди, пытаясь унять дрожащее дыхание. — Прости, я не должен был говорить те слова. Это всё равно не сработало. Прости меня.       В груди было пусто. Его никто не слышал.