Каштановые всполохи бури

      Луз давно приняла считать, что это дождь. С сереющим небом, холодной водой и лёгким похолоданием приходит и грусть, подавленность; грусть с подавленностью и являются ничем иным, как одним из свойств дождя, его проявлением, его сутью, подобной каплям, которых бы и не существовало, может, вовсе, если бы каплям не были ядром эти чувства. Когда идёт дождь, Луз, направляемая подавленностью, чувствует себя схоже; иногда с этим ощущением она пишет что-нибудь вялое или мрачное. Она знает, что и сегодня скорее всего напишет что-нибудь, какой-нибудь скучный, ленивый рассказ, как всегда бывало в измерении людей.       Луз давно приняла считать, что это дождь, поэтому не может понять, что ошибается. Суть дождя человеческого — холод, трансмутация, жизнь, отражение, серость. Суть дождя Кипящих Островов — страх, разрушение, неумолимое уничтожение, скрывающаяся в небесах колоссальная угроза. Явления эти не имеют никоей схожести, но Луз чувствует дождь человеческий так же, как и дождь Островов, хотя должна была бы чувствовать что-то подобное страху или приливу сил, что являются проявлением опасного кипящего дождя, что являются ядром его раскалённых капель.       Луз зависит вовсе не от дождя, но от той власти, что она сама его наделяет. Она не чувствует природы явления, не чувствует той власти, что этой природой ему дана, но ощущает себя в этом дожде, ощущает, что ей от дождя нужно, переносит свою сложную необходимость в капли и упивается не ими, но собой. Потому и возникает такая несуразная схожесть двух абсолютно разных дождей.       С палисманом Луз создаёт привычный кипящий барьер и летит в Хексайд; тусклый оранжевый свет, защищающий от мерно стучащих капель, напоминает ей об единственном, что помешает ей написать несколько унылых рассказов — янтарь глаз, манящих, глубоких, неисследованных. Иногда почти незнакомых несмотря на четыре года отношений. Это проявляется на мгновение слишком маленькое, чтобы Луз задумывалась об этом, и обычно ей не хватает времени рассмотреть эту глубину — смущение от долгого взгляда в глаза выталкивает её на поверхность, перевешивая её слабую настойчивость.       Луз заходит в Хексайд, погружаясь в слабое рычание шкафчиков и разговоры учеников. Она с радостью замечает, что до урока осталось сорок минут, — эти же сорок минут делают коридоры немноголюдными, — и направляется в школьную столовую, где её уже наверняка ждёт Эмити. Недавняя тоска остаётся закипать снаружи, и скорая встреча озаряет лицо улыбкой. Немногочисленные ученики и ещё более редкие группы с завидной быстротой оказываются где-то позади.       Эмити машет ей рукой, но Луз и без этого знает, где она — у них нет определённого столика, но каждая, заходя в столовую, мгновенно находит любовь. Носеда воссоединяется с ней, садясь напротив; пакет с яблочной кровью скользит по столу к рукам Луз, и та привычным движением вскрывает её. Но сомнение мешает ей взяться за кровь. — Утром и на голодный желудок? — Луз с почти не наигранным подозрением косится на упаковку, зовущую её своей открытостью и готовностью. — А нам потом нормально будет? — Луз, если бы твои подозрения были правдивы, яблочную кровь не продавали бы здесь, — Эмити смахивает непокорную каштановую прядь с лица, делая большой глоток доверия. — Её продают здесь исключительно из того, что наш многоуважаемый директор на неё подсел, — Эмити хихикает, но у Луз нет времени на это — только на продолжение шуток, — Клянусь Титаном, я вчера видела его, явно напившегося чем-то и спящего, в окружении пакетов трёх. — Луз! — упрёк, который таковым не является так же, как и не звучит, переходит в лёгкий смех. — Не успела ещё пожелать доброго утра, как меня хотят рассмешить до смерти. — Утро автоматически становится добрым, когда я вижу тебя, — Эмити краснеет, уставляя взгляд в упаковку с кровью. Её рука ложится на середину стола, и Луз сплетает их пальцы, — Я люблю тебя. — И я тебя, — Луз ненадолго заглядывает в её глаза. Безграничная нежность блистает в янтаре. — Какие планы на день? — Хотела с Гасом встретиться после уроков. Чертила должен мне вернуть десяток-другой мёртвых президентов, хе… А потом… — Мои родители сегодня уезжают. И близнецы тоже не будут в поместье. Переночуешь у меня? — Я, э-э… — уверенный тон Эмити не призван убедить, нет. Просто она будто уже знает, что Луз согласится, и Носеде лишь кажется, что будто. — Да, конечно!       Сегодня у них лишь один общий урок, и Луз честно пытается сконцентрироваться на высшей мерзостной теории. В выпускном классе уроки Мерзости неприятно удивили её обилием химии, подобной даже химии людей — вместо лёгких призывов приходится писать огромные формулы процессов, происходящий внутри мерзостных болванчиков. Луз каждый раз содрогается, понимая, что Аладору пришлось совмещать это с инженерией, и невольно произносит пару строк молитвы Титану за его упокой, которого уж точно не будет в жизни. О том, что она теперь в формально одной возрастной категории с ним, Луз не думает вовсе под страхом смерти.       Но концентрироваться выходит плохо, и Луз то и дело поглядывает на Эмити. У неё, однако, получается с завидным успехом не просто вникать в знание, но и не отрываться от него; в какой-то момент урока Луз начинает разглядывать её, отвлекаясь лишь на моргание, и за все оставшиеся двадцать минут она ни разу не замечает, чтобы Эмити отвлеклась. Нет, дело вовсе не в том, что Луз настолько ей неинтересна, но истинная причина этой неумолимой погружённости остаётся для Носеды загадкой.       Колокол надрывает своё горло, оповещая о конце единственного совместного занятия, и лишь с всё более жалостным из года в год воплем звонка Эмити отрывается от Мерзостей. И она сразу же поворачивает голову к Луз, будто зная, что та всё это время смотрела на неё. Загадочность приобретает форму уверенности, концентрации. Взгляд у Эмити такой, будто это она весь урок потратила на Луз, и Носеда не знает, как на это реагировать, оттого срабатывает стандартная реакция на Эмити. Луз краснеет.       Луз неудобно сообщать Гасу о том, что запланированная встреча переносится на неопределённую дату, и поэтому его догадливость в кои-то веки играет ей на руку. Он смиряется подозрительно легко, и Носеда чувствует, будто Гас догадался о причинах. Будь у неё больше времени, она узнала бы, так ли это, но её стремление обращено лишь к поместью Блайтов.       Она стучит в высокие тяжёлые двери поместья. В ожидании Эмити Луз поднимает взгляд к небу, разглядывая нависающие над Кипящими Островами тяжёлые облака. Где-то там, далеко-далеко за ними, мерцают звёзды, единственное, что в самом деле похоже на человеческое измерение. Первозданный свет, необузданный, непокорённый — во всех мирах и во все времена лишь его волей цветёт жизнь.       За спиной распахиваются двери, и, поворачиваясь, Луз заглядывает за облака. В глазах Эмити, в недрах будто бы существовавшего вечность янтаря она видит этот свет. Священная, всепроникающая сила, неуловимая, но бесконечно важная, необъятная. Эмити улыбается и говорит что-то о планах на ночь, а Луз следует за светом, упрекая себя в том, что смущается слишком часто.       Счастливым случаем заряженный ноутбук слабо гудит напротив сидящих на кровати Луз и Эмити. В окно стучит снова низвергнутый из туч дождь, почти полностью тухнущий за разговором. — Нет, Луз. Конечно — несомненно! — Лоуренс Аравийский прекрасен, но, Титан его подери, там три часа. Три часа, Луз. — Три часа золота кинематографа! — Кинематограф не настолько мне друг, чтобы я жертвовала стольким ради него. — Ладно, — Лоуренс Аравийский остаётся в папке до, как Луз надеется, лучших времён, — А как насчёт Мэнди?       Эмити соглашается.       По окончанию фильма Блайт остаётся в величественной столовой приготовить себе кофе, а Луз, ссылаясь на то, что это низшая форма стимулятора, выходит на балкон поместья. Он просторен и гротескно-силён своей резьбой по благородному тёмному камню, но и это чудо меркнет за звёздным небом и сильным ветром. Непреходящий, непреклонный, он не остановится ни перед чем, будь то море или резной камень. Неумолимый ветер будет нести свою волю во всём небе, и внемлют его воле деревья, и повинуются ему небеса, и преклоняются пред ним облака, ибо нет силы, что меняла бы небосвод с таким же упорством и с такой же вечностью, как это делает безграничный порыв, зародившийся ещё до вступления жизни в порог существования. Нет, жизни не было, как не было и резьбы, как не было и музыки. Был могущественный ветер, завывающий между миллионами видимых звёзд.       Ветер можно попытаться остановить, его можно поставить себе на службу, можно сменить его курс, но в конце он заберёт в пыль всё, что подчиняло его. В конце, как было в начале, будет лишь первозданная неумолимая воля, быстрая и не знающая пощады. Для истинной воли не может быть пощады, истинную волю не остановит мановение стыда или песчинка неправильности. Та подлинная воля, которую ведьмы или люди ищут в мире, придёт им с этим миром лишь с отречённым сожалением, лишь с отвергнутой правильностью. И человек или ведьма лишь тогда завладеют миром, когда направят всё своё желание ему напротив, когда отчаянно, всей своей непокорностью возжелают себя в мире таким же, каким ветер бушует в грозах.       Луз не понимает этого, не чувствует, не думает об этом — сила остаётся в ней лишь тем предзнаменованием угрозы, той скрытой тревогой, что приходит с тёмным небом, тем страхом живого перед надвигающимся штормом, перед грозой. — Когда мне хотелось одиночества, я всегда выходила сюда, — Эмити приобнимает Луз за плечи, интуитивно понимая, что та немного замёрзла, и поднимает взгляд к небу. — Единственное место в поместье, защищённое от Одалии? — эта шутка вовсе не шутка, но попытка отстраниться от грозы. Но уже слишком поздно, и янтарь пришедшей Бури отражает в себе великий и такой далёкий свет.       Луз видит отражённый свет лишь несколько мгновений, пока Эмити не целует её. Поддерживающая рука на плече становится объятием, и холодные губы Луз соприкасаются с обжигающими губами Эмити. Трепетное прикосновение, нежное, как бриз на мелкой морской глади, перерастает в шторм, поднимающий и сокрушающий волны, когда в приоткрытый рот Луз вторгается язык. Горячий от недавно выпитого кофе, он скользит в ротовой полости, пока не сталкивается с языком Луз — и, подобно двум океаническим порывам, они, мокрые и тёплые, трутся друг о друга. Напористее становится и объятие — Эмити прижимает Луз к себе, и большая близость позволяет им обеим почувствовать неимоверный жар. — Может… Может, зайдём обратно в поместье? — Эмити, оторвавшись от поцелуя, ждёт ответа, неровно дыша у уха Носеды. — Д-да, хорошо.       В кровати в самом деле удобнее, — особливо тем, что простудиться не получится, — и препятствий между ними не остаётся. Эмити опирается локтями на кровать, нависая над Луз, и от губ проводит языком до шеи. Импульс крови. Она оставляет слабый, очень слабый и нежный укус. У Луз в глазах немного мутнеет, и в ожидании неизбежно нового окружающий мир расплывается, оставляя чётким лишь Эмити, лишь её горячие поцелуи, лишь…       Ноутбук начинает гудеть чуть громче, проводя игру в реальный мир, и мрачная музыка растекается по комнате. — Ты уверена, что стоит попытаться? — Абсолютно.