splinters and scars.

Это слишком больно. Получать новые шрамы от дорогого человека, в котором ищешь помощь и поддержку, а в итоге получаешь перемолотое стекло, которое этот же человек заставляет проглотить, да еще и душ в этой перемолотой каше принять. И никогда не знаешь, что больнее: реакция близких или физическая боль. Поэтому Акутагава и сравнивал. Учился, работал, старался, но все надежды на лучшее разбивались и оставались разломавшимися кусочками в криках «ты делаешь недостаточно». Мысли о сокрытии неизвестно чего под бинтами наставника заставляли задумываться, что такого хорошего в новых, лично созданных, ранах, когда и других хватает с головой. Но случайно найденный осколок помог понять, что всё-таки физическая болезненная встряска куда лучше бесконечных и бессмысленных попыток стать лучше. С него довольно. Каждый раз в голове проносятся эти слова, но каждый раз продолжается невидимая, и, видимо, бесполезная внутренняя борьба. Рюноске в очередной раз поднес заранее промытый осколок того злосчастного разбившегося предмета, ведь ему не плевать на себя. Всё сделано заботы ради, это лишь небольшая шалость, лёгкий способ утихомирить внутренний шторм. Новые проблемы в виде заражения крови ему не нужны, как и притворное беспокойство Дазая. Каждая рана была сделана в заметных местах для людских глаз, но ни одну из них не было видно невооруженным глазом. Болезненно сжатые губы с такими же болезненными трещинами, небольшие ранки между пальцами, область где-то возле груди, видимо, ради попыток проникнуть в своё сердце и понять, почему всё это происходит. Смешанные гематомы, ранения, ушибы и порезы так сочетались с беспробудно тёмной личностью, что казалось, будто каждая сделанная рана являлась попыткой просочить в потаённые уголки души свет. Но старые незатянувшиеся раны лишь начинали кровоточить от неуспокоенных сильных рук, что продолжали также сильно проводить остриями, протыкая себя всё больше и больше в бессмысленных попытках увидеть хоть какой-то, даже самый слабый и мигающий свет. А потом Осаму ушёл. Те мигающие лампочки надежды, которые зажглись в Рюноске 4 года назад, потухли окончательно, лишив всякого желания возвращаться к попыткам вновь. Непонимание своих чувств било по самооценке, по желанию жить и стараться, лишило мотивации исправиться, стать лучше, и было приравнено к жалости. Если Дазай такое не любит, значит, в этом есть смысл. Зависимость от чьего-то мнения, желание стать кем-то значимым в таких же значимых глазах никогда не были приоритетами портового пса. Они стали смыслом жизни. И это было настолько мучительно, что хотелось истерзать себя своей же способностью. Но мысли о том, что чувствует его другой наставник — Чуя, возвращали Рюноске с ледяной глуби воды и возвращали хоть какую-то способность к эмпатии. Акутагава искренне восхищался этим дуэтом. Такой вспыльчивый и жестокий, когда это нужно, Накахара, такой властный, но зачастую безразличный, Дазай, создавали непобедимейший дуэт города и всего за его пределами. Такая ярая ненависть была между ними, такое крепкое взаимопонимание оставалось где-то в стенах их душ. И даже самый жестокий с низким эмоциональным интеллектом понял бы, насколько неприятно такого человека терять. Где-то в глубине души Акутагава надеялся на такое же понимание совершенно неблизкого человека, который впоследствии стал бы кем-то большим, но ища таких, всё оборачивалось смертью, просьбами убить, или словами о том, что Рюноске никогда не получит желаемого. Но Осаму растил не тряпку, и свои чувства портовый пёс спрятал где-то также глубоко, как какие-то эмоции, кроме безразличия и сосредоточенности. Работа стала средством для получения желаемого признания, и, хоть Акутагава чувствовал ненависть к себе и вину за уход наставника, он не терял надежды на получение таких чужих слов «я в тебя верю», «ты молодец», или «ты стараешься не зря». А потом встретился тигр. Такой слабый, такой ничтожный, такой эмоциональный, и, каким-то образом, так легко получивший то, к чему Рюноске шел больше 4 лет. В итоге так легко взросли новые чувства: ненависть к другому человеку, неприязнь, отвращение, и самое сильное — зависть.

***

Ацуши совсем не понимал, за что получил к ненависти от приюта и всего мира ненависть от человека, которому вообще никогда ничего не делал, но постоянные новые язвительные подколы заставляли только уставать от такого количества негатива и ощущения собственной беспомощности. Воспоминания о тёмном жутком и страшном прошлом заставляли только рыдать и думать, почему жизнь так несправедлива, и почему ему так не везёт. Желание прекратить такую бессмысленную войну возникало каждый раз, как только Накаджима испытывал боль, но каждый раз вместе с этим казалось, будто кто-то невидимый внутри говорит, что нужно помогать другим, что нужно спасать себя и верить, что всё изменится. Острые осколки прошлого так яростно впиваются в кожу и душу, раны так сильно кровоточат, что на время забываешь обо всём, кроме этой боли. К удивлению обеих организаций, дуэт мало того, что не убил друг друга в первые дни знакомства, так они еще и стали хорошими друзьями! Иначе никто не мог объяснить постоянные уходы обоих парней с работы пораньше. И лишь стены комнат знали, какая дружба все-таки имела место в дуэте.

***

Размышляя в очередной раз о своих внутренних переживаниях тигр получил сильный пинок в колено. С тихим вскриком, скорее от неожиданности, он поднял взгляд на объект, который вывел его из реальности, Ацуши столкнулся взглядом с Акутагавой. — Тигр, не тормози. Не забывай, что нам придется сделать. И снова приходится возвращаться к рутинной работе. Но, возможно, что-то, да изменится… Вдруг в лучшую сторону? Накаджима просто закатил глаза, ответил что-то в духе: «Я и без тебя всё знаю», получил еще один пинок и просто молча пошел вперед по улице, решив проигнорировать горе-напарника. Ацуши его никогда не поймет, и даже не попытается больше понять. Путь лежал к штаб-квартире бывших напарников, ведь, по словам Дазая, там были «кое-какие штучки», которые бы очень помогли в работе. Новый дуэт понимал, что плохого в этих словах ничего нет… Ровно также, как и хорошего. Поэтому, смирившись со странными предпочтениями своего наставника, парни просто пошли вперед по указанному адресу. Квартира казалась удивительно чистой, хотя первоначально оба были готовы заняться уборкой и отложить работу на время, чтобы не дышать пылью. Благо, сроки позволяли. Но из всех предумышленных действий дуэту было достаточно просто открыть шкаф и ящик, в котором лежал весь необходимый реквизит. — Слушай, Акутагава, — начал Ацуши, открыв шкаф, — тебе не кажется, что… О Господи, что это?.. Кошачий латексный костюм с открытыми интимными зонами явно не подразумевал рабочего офисного дня. Акутагава лишь ухмыльнулся со словами: «Вот и твоя способность себя оправдала во всей сфере, для этого она и существует», но решил все-таки утихомириться, когда открыл ящик. Одни лишь черные латексные и очень обтягивающие трусы были в наборе в качестве одежды. Всё остальное состояло из каких-то портупей, которые были больше похожи на наборы из секс-шопов, кляп, наручники, плеть и куча всякого прочего, что хотелось выкинуть в мусор, нежели воспользоваться. — И что нам делать?.. — проговорил потерянно Накаджима, осознавая, что особо у них вариантов нет, кроме как воспользоваться этим. — Напомни хотя бы, в чем наша работа заключается?.. — В… Кхм, — легкий кашель, который был скорее по привычке на психосоматическом уровне от шока, нежели от реальных проблем со здоровьем, — в работе под прикрытием. — Здорово… А почему именно так?.. — детектив окончательно растерялся. За свои 18 лет он потерпел достаточно унижений, и ему явно не хотелось чувствовать превосходство напарника в таких смущающих вещах. — Джинко, слишком много вопросов. У нас нет вариантов. Иди переодевайся. Мафиози пытался быть уверенным. Но вспоминая о шрамах и о чересчур открытом костюме его уверенность улетучивалась с каждой секундой. Но, в конце концов, всем же все равно? Никто не обратит внимания на это, да?.. Все прошлые ночи были строго под одеялом или в темноте, настолько Ацуши переживал о чувстве неловкости, настолько переживал Акутагава о ранах. Закончив со всем добром, Ацуши всё-таки зашел в комнату со стуком. Картина была… Смущающая. Но только по отношению к самому Ацуши. Ибо Рюноске был слишком чудовищно ужасно привлекательным в этой портупее на голое тело, в обтягивающем нижнем белье и с наручниками. Кто знает, может не был бы он преступником, хранителем закона он бы был хорош. Накаджима не обратил внимания на шрамы, потому что специфичная одежда и реакция организма дали о себе знать. Но увидев и рассмотрев их получше, всё, чего хотелось детективу — это показать, что жизнь прекрасна, даже если все обстоятельства говорят иначе. И что самоповреждения не сделают лучше, и так хотелось крикнуть: «Изрезай что угодно, где угодно, чем угодно, хоть бумагу, хоть коробки, хоть все мои годовые отчеты… Но только не себя». Рюноске был не менее в шоке. Он всегда замечал, что тот, кого он так хотел убить, был силён и не терял своей мужественности ни на миг. Но в этом костюме Накаджима выглядел таким хрупким и беззащитным, что хотелось до эгоистичного присвоить его себе, защищать всей своей и без того преступной натурой и напоминать, что какой бы «сопливой размазней» детектив ни был, ему не нужно терять уверенности в себе, потому что… Потому что этот блядский костюм сводит с ума. Как можно быть настолько привлекательным, имея даже эту убогую кривую челку? Как можно работать, когда на уме только одно? — Так… Какая у нас работа?.. — Идем обслуживать клиента. Он выкрал бумаги у портовой мафии, а мы их собирались отдать агентству. Там строго конфиденциальная информация, так сказал Дазай-сан. — Что ж, ясно… Идем?.. Получив один краткий кивок, дуэт мигом вылетел из квартиры и быстро пересел в машину. У обоих была верхняя одежда, но ощущение, что все видят одежду и помыслы насквозь, заставляли только поторопиться. Дорога была молчаливой. Это был один из тех редчайших моментов, когда дуэт тихо и спокойно добирался до нужных мест без каких-либо конфликтов. Обычно это происходило в моменты сражений, в моменты ранений и если рядом был Осаму. Но сейчас, парни пытались сконцентрироваться на работе, и, довольно проблематично. Но профессионализм играет свою роль на все пять баллов, и дуэт уже с напускной уверенностью отправился в гей-клуб, выискивая приватную комнату с тем злосчастным человеком. К удивлению, никого в комнате не было. Лишь один чемодан с документами одиноко стоял на столе и ждал, когда его заберут. — А, ну… Раз никого нет, то, может, заберем чемодан и пойдем? — Ацуши напряженно всматривался в однотонный чемоданчик, будто надеялся что-то найти в нем интересного. — А ты разве не хотел испробовать всё то, что у нас появилось? — Акутагава незаметно подошел к Ацуши и проговорил всё прямо в ухо, вызвав табун мурашек у детектива. — Ну… Я хотел, конечно, но при таких обстоятельствах… — При каких? — Акутагава медленно провел пальцами по губам Накаджимы, вызвав у последнего тихий вздох. — Мы же на работе… — А наша работа закончена. Чемодан у нас, людей нет. Всё остальное время — наше. Детектив уже не сдерживался. Он обернулся к своему другу-напарнику и обхватил его губы своими, обнимая, прижимая и не отпуская. Мафиози и не думал отстраняться; он лишь обхватил напарника сильнее, и аккуратно положил его на кровать, исследуя руками новую ткань и такое родное тело. Ацуши громко и часто дышал; он был чувствительным, словно кот в март месяц, а наличие чересчур обтягивающей одежды давало новые интересные ощущения. Но, все же, без неё было бы получше. Акутагава вспомнил о содержимом ящика, вытащил из своей сумки наручники и тихо спросил: — Ты не против? Получив подтверждение, он аккуратно, насколько это вообще может сделать мафиози, обхватил оба запястья Ацуши и закрепил прочно наручники, убедившись, что в последние несколько минут детектив будет обездвижен. Накаджима продолжал часто дышать. Он был уверен в своем партнере и знал, что Аку не станет делать глупостей: в конце концов, всё было понятно и по действиям во время работы. Но внутренние страхи и ощущения того, что его в любой момент опозорят, а детектив не сможет постоять за себя, и даже такой близкий Рюноске впоследствии отвернется и уйдет далеко, заставляли переживать. — Тигр… Человек-Тигр… Ацуши?.. — детектив вышел из своих мыслей. — Ты точно в порядке? Мне продолжать? — А, извини, да, всё хорошо. Помолчав с минуту и убедившись, что Ацуши более-менее успокоился, мафиози продолжил. Все-таки, каким бы жестоким его ни учила быть работа, он не забывал о своих собственных переживаниях и о том, как порой необходимо быть внимательным к тому, кто внимателен в ответ. Поглаживая щеку одной рукой, мафиози скользил по телу другой. Шея, соски, живот, внутренняя поверхность бедра… И вот детектив дышит в разы чаще и просит немного быстрее. Акутагаве два раза повторять не нужно, поэтому он плавно переходит к члену, который блестел от смазки, и аккуратно прошелся подушечками пальцев. Ацуши глухо простонал, и Рюноске решил углубить процесс и выдавил на пальцы смазку, которую достал из того же злосчастного ящика. Два пальца вошли спокойно, и всё, что осталось делать Накаджиме — это стонать, стенать и просить быть быстрее. Но Акутагава, прикрываясь заботой, просто хотел немного помучить напарника, чтобы напомнить, кто вообще среди них зарабатывает больше, и старше, и выше на целых два сантиметра! Поводов было предостаточно, но только от чистой искренности и желания подразнить. Но терпение у обоих не бесконечное, поэтому после трех свободно входящих пальцев Акутагава натянул презерватив, распределил смазку по всей длине и аккуратно вошел, тяжело дыша от невероятных ощущений внутри. Придерживая сцепленные руки детектива одной рукой и талию другой, мафиози толкался на всю длину под тем углом, который уже давным-давно сумел запомнить, пока изучал напарника во всех аспектах. Между стонами Накаджимы слышалось «раз…вя…жи…», поэтому, недолго думая, Акутагава достал ключик от наручников и с глухим стуком кинул открытый металл на ковер. Детектив ухватил Рюноске за все ремешки портупеи, какие только мог обхватить, обхватил ногами напарника и с выкриком: «Рю…» кончил. Акутагава же, толкнувшись еще несколько раз, со словами: «Ацу…» кончил следом и, обессиленный, лег рядом. Приоткрыв глаза, он увидел, как Ацуши, устало, но довольно вырисовывает несуществующие узоры на тех местах, где располагаются шрамы и ранки. Акутагава начал переживать, ведь слышать о том, что мафиози «слабак, нытик и неудачник» от него было бы невыносимым. Но Накаджима, взглянув на озадаченного Рюноске, просто легко поцеловал его в нос. — Знаешь, а ведь страдания всегда оставляют шрамы… Но иногда, смотря на них, ты просто вспоминаешь, через что прошел и что ты продолжаешь двигаться вперед. Ты — молодец, Рю. Мафиози не знал, что ответить. Он ожидал чего угодно, готовился к худшему, и искренне старался поверить в то, что в его темной душе спустя столько времени появился свет. — Я тебя тоже люблю, Ацуши. Накаджима лишь улыбнулся. Он прекрасно понимал, через что проходил и проходит любимый. И что даже такие вещи кому-то говорить очень тяжело. Но им некуда торопиться. — Кстати, Рюноске. Давай посмотрим, что за документы были украдены? Нам же можно, мы же положим их на место. — Давай. Из чемодана вылетели фотографии нового дуэта на прогулках, в кофейнях, в домах, в офисах портовой мафии и агентства, и везде парни либо улыбались, либо ходили за ручку. На последней бумажке почерком Дазая было написано: «Боритесь с внутренними страхами и не позволяйте им брать над собой верх. Хорошего вечера;)»