............

Высокие остроконечные башни, словно стремящиеся выйти за грань неба, казались обыденными, серыми, одинаковыми. Несмотря на некоторые различия, тем не менее, все они являлись копией друг друга. Маленькие, большие, чуть выше, чуть ниже... Ровен мог найти два различия и десять схожестей. Вечное желание быть не такими приводило к тому, что все становились одинаково непохожи, и этим они не отличались. Дворцы, идеальные, красивые, построенные рабским трудом, от них Ровена мутило. А ещё, может, от выпитого вина. Как бы ему хотелось оказаться на берегу настоящей реки, а не этого пруда с кристально-чистой водой и чудесными рыбками всех цветов, искусственного пруда, и таких же искусственных рыбок. Крепко сжимая горлышко бутылки из виноградных садов Литтера Асорра, упрямого и алчного старикана, но тем не менее, неизменно трезвого, за которую он отвалил кучу грёбанных монеток с изображением часового механизма, Ровен неуклюже сел на песочном берегу. Луна ровно отражалась в безмятежной водной глади. В воздухе витал сладковатый аромат аллейны — изящного синего цветка с фиолетовым оттенком. Изначально цветок отличал лишь приятный аромат, а внешне он являл собой колючий куст с грязно-бежевыми несимметричными лепестками. В конце концов, после долгих попыток, учёным удалось вывести идеальный цветок, не только чудно пахнущий, но и внешне красивый. Сам Город представлял собой идеальный цветок, с чётко выверенными гранями и ровными стволами деревьев, издали казавшимися и вовсе гладкими. Рай перфекциониста. Ровен перфекционистом не был. Он предпочитал хаос идеалу, потому что считал, что красота не может быть идеальной — но может быть хаотичной. Прерывистой, неровной, неидеальной, прихрамывающей, болотной, с насмешливой улыбкой и вечно неуложенными волосами... Щёлкнула зажигалка, и весёлый огонёк заплясал в прохладной темноте ночи. Кончик сигареты задымился, источая терпкий запах. Снусмумрик бы скорчил неприязненную гримасу, и закинул в рот очередную карамельку. Или не скорчил... Однажды Ровен проснулся, и понял, что не может вспомнить выражения лица Снусмумрика, когда тот злится. Он перебрал тысячи вариантов — от сжатых кулаков до презрительного взгляда, но ничего из этого не казалось ему тем, что относилось к Снусмумрику. Скорее всего, среди этих вариантов завалялся правильный, но он так и не смог отыскать его. Но в памяти всё ещё оставалась улыбка. Настоящая. Её Ровен забудет в самую последнюю очередь. Если забудет. Или «когда»? *** Руки дрожали. Лоб покрылся испариной. Очередной приступ фантомных болей, которые не могли заглушить даже таблетки, и крепко сжатые зубы, чтобы ни одного звука, возвестившего бы о том, что с ним не всё хорошо. Совсем не всё хорошо. Снусмумрик не помнил, когда в последний раз высыпался. Предыдущие дни напряжённее, чем обычно, и ранние подъёмы участились. Ночевать рядом с Пустошью, продвигаясь всё дальше, значит быть наготове, спать поочередно. Снусмумрик не спал больше, чем они договорились — смена каждые два часа, а шёл уже четвёртый. Но тем не менее, как бы потом Соболь не удивлялся, откуда в друге столько сил не валиться от усталости, и предлагал подремать хотя бы час, Снусмумрик отвечал отказом. Сон длиной в три с половиной часа и куча энергетиков, вкус которых так сильно не нравился ему. Пока Соболь наливал в свою флягу пиво, Снусмумрик предпочитал быть трезвым и бодрым. Таким, каким они привыкли его видеть. В меру токсичный, в меру насмешливый, в меру считающий их придурками. Последнее всегда в меру. Интересно, что сказал бы Ровен, будь он здесь? Фыркнул бы на заявление Соболя, что нужно вести себя менее надменно и заносчиво, придумал бы кучу остроумных ответов, и смотрел бы, как Фраер пытается не умереть от колючки, которую они с Соболем назвали ядовитой... О, Ровен бы оживил всё. Никто из них не представляет, на что он был способен, пока не умер. Руки дрожали уже не так сильно после нескольких таблеток, запитых прохладной водой, набранной ещё у Механика. Всегда полезно иметь под рукой несколько напитков — никогда не знаешь, чего захочется в пути. В долгом, очень долгом пути за горизонт.