завтра точно будет лучше, чем вчера

      В Санкт-Петербурге Коля был всего пару раз: когда проводил под маминым строгим началом исследовательскую экспедицию «что там, в этом Питере, как», когда подавал документы в лучший, по его мнению, университет, и вот сейчас, когда совсем скоро должен был подъезжать к автобусному вокзалу номер два.       Алгоритм поступления ещё тогда был выучен им до зубов, но в исключительном, собственном стиле — путая последовательность сложенных в офисный файлик документов. Он едва ли спасся от строгой папки, которую родители хотели отдать ему с собой, где страничка к страничке прилагались бы и копия паспорта, и аттестат о получении среднего образования, и парочка фотографий, так, на всякий случай. Как будто на каждой он вышел по-разному, где-то, может, лучше. И от этого напрямую зависела судьба его поступления.       Папка пугала его излишним официозом. Она вообще была не в его стиле и, скорее всего, подняла бы его, Колю, на смех. Хотя предметом всеобщего веселья он был и быть любил, в незнакомом городе, рассаднике литераторов и интеллигенции, подобное внимание ему было ни к чему.       Фотографии во время второго своего визита он часто доставал и прятал, пока не знал, чем заняться в автобусе. Его смешила зажатая улыбка, будто совсем придурковатая и натянутая, да и волосы торчали в разные стороны.       Но ехал он не красоваться, а учиться. К тому же был всё-таки некий шарм в безалаберном озорстве, проглядывающемся в глазах Николая Васильевича — будущего студента филологического факультета Санкт-Петербургского Государственного Университета.       Книги Яновскому нравились с самого детства. Правда, любви к ним не питали там, откуда он родом. Прилежным учеником его назвать тоже было сложно. Но закралось в нём нечто такое, что позволяло с надрывом избежать исключения, а по пути прихватить пару оценок из раздела «Отлично».       Английский хромал, однако, как считал сам Николай: «Какова подготовка, таковой и результат». Поэтому акцент был сделан на литературе. И вообще, Коля решил подходить ко всему философски: не получится — пойдёт рабочим на завод. Оправдает, так сказать, родительские ожидания.       Такая судьба юного Гоголя — Гоголя, потому что «гогот» его слышен из одного конца школьного коридора в другом так, что уши закладывает, — не страшила, как и известный любому не столичному выпускнику тяжёлый труд.       В школе давно бросили затею сделать из местных детей будущих светил науки, но вечно несогласный со всем Коля поражал преподавательские умы, многие из которых были посланы в русскую глубинку жестокой волей распределения после педагогического, своей способностью к анализу. Он, по их словам, удивительно чувствовал мотивы и сюжеты, а ещё приятно, но совсем нетипично для подросткового возраста, интересовался не городскими сплетнями, а судьбой великих классиков.       С девочками у него не клеилось. У девочек с ним — да, а у него почему-то — нет. Он как-то больше был по книжкам и среди своих товарищей чуть ли не прослыл книгофилом.       Коля, с Божьей помощью, не иначе, стал местным феноменом, когда набрал запредельно, невероятно высокие баллы на Едином Государственном Экзамене. И беспричинная уверенность, которая вопреки и назло была в нём всегда, — о том, что сможет, что покажет и докажет всем, кто в него не верил — после этого номера лишь укрепилась внутри. А если поступит на бюджет, то наверняка с общежитием проблем не будет.       И, на зависть остальным глубинковским детям и подросткам, удача всегда с Гоголем шла рука об руку. Ну не должно было ему так везти. Мать уже начала переживать, что, после непрекращающейся череды таких нужных и важных везений, её единственного сына поджидает какая-то страшная чёрная полоса. Везение простых русских людей пугало, как угольного цвета кот, который перебежал дорогу под носом. Так перебежал, что не оставил и лазейки, и сантиметра не оставил, чтобы обойти и обмануть знакомое проклятье.       Поэтому, когда Коленька, получивший и заветное бюджетное место, и приличную стипендию, и апартаменты в общежитии номер три, понял, что стипендии и скудных родительских зарплат на жизнь в Петербурге ему решительно не хватает, сразу же представил, как с облегчением вздыхает мать, три раза перекрестившись. Не повезло.       Уникум и гений, к коим успели его причислить «односельчане», впервые столкнулся с разочарованием бедности, где не было маминых котлет и мешков с картошкой с собственного поля. Где продукты нужно было покупать за деньги, а не получать за большое человеческое. Да и великий ум он только на бумажках, оценки ведь не главное. Это Коля, в определённых кругах прослывший неучем, понимал как никто другой.       Юный бакалавр был счастлив, что смог отбиться от настойчивого родительского желания отправиться в путь вместе с ним. Ему поскорее хотелось почувствовать себя самостоятельным и, если честно, Коля, поправляя свою гитару в футляре за спиной и по инерции цепляя лямки увесистого рюкзака, чувствовал себя очень важным, выходя из автобуса и рассматривая вокзал, будто в первый раз.       Светлый и лишь местами передовой, он был окружён оконными рамами, теряющимися в спешке людьми и застывшими перед информационным табло человеками. Их задранные кверху головы напоминали Коле зомби, ведь те смотрели, не моргая, пытались уловить нужные сменяющиеся строки.       Центр сооружения и вовсе был похож на гадкую пилюлю, но лишь по форме. Такая стеклянная таблетка, выскочившая из пачки. Яновский и сам поспешил из этой пачки удрать, ведь нужный городской автобус был совсем на подходе.       Общежитие располагалось на улице Кораблестроителей, и, изучая, анализируя, предполагая, куда его поселят, будущий стипендиат жалел, что не Халтурина. Тогда хотя бы смог соответствовать жилищу.       В этих рыжих кирпичных стенах ему предстояло провести четыре года своей бушующей юности. Он знал, что в комнате с ним будут жить ещё трое парней, видимо тоже не «отсюда».       Николай ненадолго потерялся, сильно сощурившись в попытке разглядеть номер нужного ему корпуса. Операция по заселению начиналась с вахты общежития. Когда ответственному были переданы документы и паспорт, юноша, чей слух приятно ласкали «выкания» и «молодой человек», поспешил соответствовать уважительному тону, но никак не мог оставить шутки и неместную добродушность, чем, сам того не понимая, располагал к себе окружающих пуще прежнего.       Следующая деловая встреча ожидала его с начальником участка общежития. Мужчина рассмотрел всё те же документы, получил на руки флюорографию и забрал с собой на обзорную экскурсию. А дальше всё по стандартной процедуре: инструктаж по пожарной безопасности, основные правила проживания, оформление договора и непосредственная передача жилого помещения.       Важность щуплого, уже как четыре месяца совершеннолетнего, Николая Васильевича в собственных глазах тут же устремилась не иначе как в космос, но он, сам себе усмехнувшись, быстро опустился на Землю неожиданной новостью: спать придётся со старшекурсником. В общежитии оказался какой-то непонятный недобор, вроде как из-за неверного распределения студентов — тех, кто на Петергофе, зачислили на Василевский и соответственно наоборот — честно говоря, Коля слушал вполуха.       Недобор, один-единственный сосед и две свободные кровати казались Яновскому раем. И он тут же принял эту новость за хорошую. Пропуск он всё-таки получил. Сбросил свои вещи в абсолютно пустой комнате, умчался подписывать необходимые бумажки и оплачивать этот санаторий, а после вернулся и стал внимательно обхаживать пространство.       Светлые стены неприветливо пустовали. На них не было никаких подсказок, оставленных хозяином: ни плакатов, ни рисунков, ни наклеек, карандашных отметин, выбоин и тому подобного. Он был либо чистюлей, либо жутким скептиком, что в переводе с Гоголевского означало занудой.       Постель застлана покрывалом, тёмным, выбивающимся из общей яркой картины с белыми батареями, белыми оконными рамами и нежными шкафами непонятного Коле цвета — древесного, но ненормального, чересчур разбавленного непривычной побелкой. Рабочий стол, который им, видимо, предстояло делить на двоих, был выполнен в аналогичной производственной технике.       В общем, уютом тут и не пахло. И Коле на секунду показалось, что он начал тосковать по дому.       «Что, вот так, сразу?» — Насмешливо пронеслось в сознании. «Бросался же радостью и гордостью совсем недавно. А стоило немного замучиться и к мамочке?»       Николай тут же рассмеялся собственным мыслям, будто действительно вёл немой диалог со своей нужной, важной в одиноком студенческом быту, копией.       Что не сразу бросилось в глаза, так это чёрный ноутбук, аккуратно расположенный на столе. Наверное, соседский. Гоголь сцепил руки за собой, на пояснице, и наклонился низко-низко, уткнувшись в него почти что носом. У него самого ноутбука никогда не было. У него были на пальцах мозоли и надувшийся шарик на среднем от того, что все сочинения написаны были им от руки, шариковой ручкой, грамотно и с расстановкой, хотя почерк у него был вырви глаз — широкий, размашистый, едва ли в строку умещался, а если поведёт, то, в попытке угнаться за мыслью, предложение соскальзывало выше или ниже, и получался нестройный ряд гласно-согласных букв, заборчиком на листке умещающихся.       Трогать было страшно. Но слова «страх», как и в принципе такой эмоции, у Гоголя в лексиконе не находилось.       Он начал вертеть его из стороны в сторону, облапал заднюю панель с информационной наклейкой, верхнюю крышку матового материала и не постеснялся открыть. Завхоз-ка и неизвестный осунувшийся, как сразу же отметил студент, тоже. Однако открыли они двери комнаты, застав Яновского на месте преступления, да ещё и с поличным. Коля чуть не выронил махину, захотев тут же поднять руки вверх, но вовремя удержался. И на стуле от неожиданности тоже удержался чудом.       — Клептоман что ли? — Равнодушно уставился на него молодой человек, в котором по внешнему виду молодости, как в Кольке спокойствия.       — Пойман — вор. — Весело признался первокурсник, тут же поднимаясь с места и хватая из рук тоненькой, низенькой женщины объёмное постельное. Та, оставив помощь без благодарности, лишь слабо кивнула.       — Яновский, это твой сосед, Федя. — От того, как произносила собственное имя инициативная женщина, Достоевский поморщился. — Будьте знакомы.       Коля тут же протянул руку, но, когда не встретил особого энтузиазма, схватил поразительно холодную ладонь, ледяную, — или может так лишь казалось на контрасте со своей, пламенной — и крепко сжал её, размахивая в приветствии. Узкое Федино предплечье волной перетекало в плечо и шатало всю костлявую фигуру сокамерника.       — Коля Яновский. — Широкой улыбкой и какой-то нечеловеческой увлечённостью первокурсник явно второкурсника испугал. Вернее, воплотил, пожалуй, самый страшный кошмар Фёдора — заиметь в соседа воодушевлённого энерджайзера.       — Фёдор Достоевский. — Он вырвал свою руку, можно сказать уберёг её от неминуемой гибели — Коля сжимал и расшатывал так, что, казалось, мышечные, суставные и костные крепления не выдержат и отлетят к чертям, оставив ладонь и остальные составляющие болтаться в чужой хватке.       — Яновский, — вновь заладила завхоз, — Достоевский твой куратор, по всем вопросам к нему, меня беспокоить в исключительных случаях.       Ох, знала бы Юлия Геннадьевна, что этих особых, исключительных, как она выразилась, случаев у нового поселенца наберётся столько, тут же забрала бы своё пророческое желание обратно.       Отечественная филология встретила свежего Колю Гоголя-Яновского цветущим женским составом. Парни тут водились, но редкими, маленькими количествами.       «Таких бы оберегать и в Красную книгу» — подумалось тогда Николаю.       Назло спокойному соседу первокурсник, узнав, что тот действительно его куратор, не на добром, честном и комсомольском, свидетелями которого они с Достоевским были, а взаправду, не отходил от него ни на шаг. Как его, такого молчаливого и нелюдимого, занесло в общественную деятельность ему было не понятно.       Находившись вдвоём, внутри их маленькой общажной комнаты, Фёдор, Федя — как он настоятельно просил себя не называть — в основном слушал. Хотя скорее притворялся. Словесный поток говорливого и заинтересованного Петербургом юноши, не сильно младше, но всё же младше, его самого, Достоевского не интересовал. Он лишь быстро клацал по компьютерным клавишам, не прерываясь даже на редкие мычания и поддакивания — видно и правда было всё равно.       Но Николая это не деморализовало. Он безустанно советовался по поводу того, как правильнее заполнить заявление на вступление в Студенческий Союз, расспрашивал про мероприятия, о которых начитался в общей факультетской группе, и особенно интересовался КВНом.       — А что? Клоуном собрался быть? — Подал голос Достоевский.       — Гоголем. — Рассмеялся Коля и поспешил объясниться: — Меня так в школе прозвали за то, что громко смеюсь.       После признания лицо Фёдора, которого так и хотелось называть Федей, а ещё лучше Феденькой или Федюшей, в общем, как-нибудь по ласковому, чтобы ещё больше вывести его из себя, помрачнело.       Куратор, второкурсник Фёдор Достоевский — Фёдор Михайлович, как узнал Яновский от других старших — долго терпел злостного нарушителя на своей территории. И голос его казался всего лишь белым шумом, к которому просто нужно привыкнуть. Но вот это громкое бренчание, настойчивое и неугомонное, сбивчивое, когда разучивалась новая композиция, и на удивление слаженное, когда игралось что-то знакомое, было последней каплей. Тем не менее, он молчал.       Почему так строго и официально называют его Федьку Коля толком не узнал.       — Просто так повелось, больно он серьёзный. Но вообще, это мы только в глаза, за спиной — как хочешь. — Поведала Федина одногруппница, которая больше была приспешницей Творческого союза, но часто мелькала среди студсоюзников.       Занятия начались плохо. Для Николая. Он, бодро влившийся в активную и кипящую жизнь Студенческого союза, приходил в комнату ближе к ночи, спал, как убитый, и, без задних ног, не просыпался ни по одному из девяти будильников.       Достоевский считал.       На девятом он со злости поднимался со своей постели, раскрывая карие — в гневе они казались Коле красными — глаза, и направлялся точно к чужой кровати.       Одному Богу известно, что Федя хотел с ним сделать за эти два широких шага, но так и не решался. Ни стянуть за ногу на пол, чтобы с грохотом приложился лбом и поцеловался с линолеумом, ни растормошить за плечи, выглядывающие из-под одеяла, которое Гоголь-Яновский обязательно скидывал, ни крикнуть на ухо, чтобы сердце стало от испуга и вновь забилось лишь спустя половину секунды. Ему мало того, что всё было нипочём, так ещё и сон, глубокий и необходимый, отражался на его лице такой сладостью, что трогать новоиспечённого студента, казалось, совсем грешно.       Поэтому, проиграв сделку с совестью, мысленно извинившись перед преподавательским составом за этого оболтуса, — с чего бы? Феде должно быть глубоко наплевать на успеваемость кого-то, кто не он сам, — он возвращался обратно в постель, досыпая свои сорок пять минут перед сборами. Ему было ко второй.       От одногруппниц Достоевский узнал, что Коля стал звездой, центральным и ключевым звеном в грядущем выступлении на КВНе. Ещё бы. Ему с такой энергией и с такой беззаботной лёгкостью только на сцену, только посмешищем. То, что подобная информация доносится, а не рассказывается вечером после пар самим Яновским, несколько насторожила Фёдора. Не то, чтобы они сблизились или стали друзьями, но улавливать, никогда не вслушиваясь, чужую болтовню над ухом, потихоньку вошло в привычку. И уже не казалось чем-то раздражающим и из ряда вон выходящим. Уже и комнату не хотелось сменить, требовательно обращаясь к начальнику участка о срочной, жизненной необходимости вернуть своей комнате независимость.       Коля, хоть о попытках и знал, никогда не обижался. И с Федей разговаривал всё так же охотно, любовно и весело.       Перегнул? Достоевский, всё-таки и сам пять минут как второкурсник. Так отталкивать приезжего издалека, совсем нового, жадного до студенчества Гоголя, казалось кощунством и худшей издёвкой над юностью. «Ладно, пусть пока болтается» — решил для себя Фёдор.       — На турслёт поедешь?       Парни лежали на своих постелях валетом: Яновский правильно разместился головой на подушке, прогоняя реплики перед КВНом, Достоевский же, не показывая головы из-за экрана своего ноутбука, — честное слово, иногда Николаю казалось, что он специально изображает бурную компьютерную деятельность, лишь бы с ним не говорить — снова бил клавиши и лежал там, где обычно находятся его ступни, затылком к окну. Неожиданность инициированного диалога так обрадовала Колю, что он подскочил в привычной ему гиперактивной манере и принял сидячее положение.       — А ты? — Поинтересовался он, но тут же продолжил, не дождавшись ответа: — Я поеду. Ну, хотел бы. Вернее, на официальную часть — определённо да, но я бы ещё и после остался. Слышал от старшекурсников, что там весело будет.       — Там пьянство и разврат. — Констатировал Фёдор, будто сам этим не грешил.       — Так в этом весь и цимус, разве нет, Феденька? — Не осёкся, однако ни в коем разе не пожалел. Бесценное, вроде и безэмоциональное, а вроде бешенное выражение лица Достоевского его будоражило. Он моментально бросил текст, преодолев два шага между их постелями, и уселся к хозяину в самые ноги. Федя позволил, ноги согнув в коленях.       — Для тебя Фёдор Михайлович. И, по-моему, эту подростковщину давно пора перерасти.       — Ты ответь, поедешь или нет?       — А что ты? Без меня не можешь? — Усмехнулся второкурсник, предполагая вновь указать на юношескую незрелость.       — Не могу. Никак. — На обречённом выдохе признался Гоголь-Яновский. То, что он не видит чужого лица, жутко раздражало. Поэтому в привычной своевольности он захлопнул крышку ноутбука прямо перед Фединым носом, больно попадая ему по кончикам пальцев.       — Сдурел?       — Ты на меня не смотришь совсем. Я так не могу.       — Яновский, ты кто такой, чтобы мне на тебя смотреть? — Закипал литератор. — Отпусти.       — Не могу. — Повторился Коля, обиженный упущенным моментом. Его едва ли подпустили к себе поближе, так, как не подпускали никого до этого, если верить старшим девчонкам. И тут же этой привилегии нагло лишили.       — Без меня не можешь. Отпустить не можешь. Проснуться вовремя не можешь. Что ты можешь-то тогда?       — Показать? — Хитрая улыбка не предвещала Достоевскому ничего хорошего. Очевидно, никакое вербальное и невербальное разрешение Коле не требовалось.       Он пронзительно, так внимательно, что непробиваемому Феде захотелось поёжиться и спрятаться тут же, заглянул ему в глаза и начал медленно приближаться своим носом к чужому. Все пути отступления были пресечены сильной хваткой левой Колиной руки на изголовье Фединой постели. Со второй, с правой, стороны от его лица была лишь стенка, одетая в светлые обои.       Улыбка с ноткой неподдельного наслаждения, вызванного деланным спокойствием, — правдивую и воображаемую эмоцию Николай быстро научился вычислять на соседском лице — добавляла Яновскому уверенности, а вот Достоевскому напротив претила. Бессознательно Фёдор расставил тонкие ноги по обе стороны от настырного Гоголевского тела, пока тот, всё приближаясь и приближаясь, ни на секунду не сомневаясь в своих действиях, продолжал наступать, в пух и прах разрывая личное, теперь уже слишком личное, пространство жильца сбоку. И в решающий момент, когда всего ничего осталось меж их лицами, — носами, ресницами, а главное губами — Коля мягко прошептал:       — Фокус, — соскальзывая взглядом от карих глаз по узости носовой перегородки товарища к губам и подбородку. Заметил, как добела сжались, затаились и замерли эти губы в ожидании чего-то неопределённого.       Гоголь протянул ладонь к отросшим Фединым волосам, костяшками убрал его спавшие на лицо пряди, заправив их за ухо, и, как будто намеренно, чтобы наверняка добить, огладил его очертания, вызывая неоднозначное чувство где-то внутри Достоевского. Отзывчивость его тела, его неизвестная никому чувствительность, от подобного жеста заставила покрыться мурашками руки и волосы встать дыбом. Только непонятно: от испуга или предвкушения. Такого спортивного, исключительно профессионального интереса, где, остановившись на секунду, не отпрянув, можно узнать хватит ли смелости и дерзости на поступок. Хотя о чём тут говорить — это же Николай Яновский, Гоголь. Ему дважды повторять не нужно, а брать на слабо и подавно. Ему только дай повод.       Выдохнув «Фокус» ему в самые губы, Коля достал «за ухом» монетку и гордо, победно разулыбался. Федя удивительно не почувствовал отвращения. И не попытался оттолкнуть. И непонятно, что происходит в чужой голове. В шоколаде радужек ничего не видно, а юный чтец чужих душ сквозь зеркало глаз обычно с таким справлялся на раз-два. Гоголь ушёл сам, вернувшись к предыдущему своему занятию, и начал бубнить себе под нос что-то оттуда: вслух запоминалось легче.       Коля обладал феноменальной памятью, готовился к экзаменам на скорую руку и всегда в своей тактике был успешен. Он впитывал в себя непосильные многим объёмы информации, как губка, за что получал шуточные упрёки и беззаботно пожимал плечами — гений.       Ноябрьское утро встретило студентов дождём. Однако расстроило это единиц. Коля знал, что после дождя в лесу особенно хорошо, а холод ещё не успел пробрать русские чащи настолько, что нужно браковать и отменять всю поездку. Волновались только за аппаратуру, фотоаппараты, ноутбуки и зарядки. Первокурсники разбились на группы, выдвигались командами, а не специальностями, хотя в конечном итоге всё равно перемешались и стали идти с кем попало. Гоголь быстро отыскал в толпе скучающего Достоевского и громко свистнул ему, перепугав добрую половину студентов своим звонким звучанием. Федя привычно закатил глаза и поспешил отвернуться от махающего одной рукой — второй пришлось придерживать гитару на плечах — соседа.       В пути до вокзала, где им предстояло поймать нужную электричку, Коля увлёкся разговором с одногруппницами настолько, что не заметил, как зашёл, сел, доехал и вышел. Он рассказывал им о своём родном месте, о родителях, школе и экзаменах. Девочки тоже оказались не питерские, так что зацепились за общее — жизнь вдали от дома.       Достоевский сидел со своими, со второкурсниками, вызвавшимися проводить малышню к месту встречи. Он изредка косился на громкого Колю, который так ни разу и не заметил его серьёзного, внимательного взгляда.       Тематика турслёта, конечно же, филология. Поэтому все задания, разбросанные по лесу, непременно связывались с устными художественными науками, русскими и зарубежными классиками, ну и фильмами, чтобы дать шанс менее образованным и начитанным студентам.       Администрация номинально открыла мероприятие, поприветствовала команды, находящиеся на низком старте, и разбрелась, как только прозвучало «Марш!»       Шум от взбешённых, радостных студентов разлетелся до самых сосновых вершин. Они, следуя собственным маршрутам на картах, которые получили перед началом гонки, побежали в разные стороны.       Коля со своими девчонками носился по площади как угорелый, делая небольшие передышки, когда сокомандницы за ним не поспевали. Он вызывал в других людях восторг, угадывая правильные ответы и доблестно вызываясь выполнить какое-нибудь противное задание вроде выпить скисшее молоко с кетчупом и мёдом или опустить руку в коробку с личинками.       Когда время близилось к четырём, молодой человек заметил, как значительно снизился коэффициент полезного действия у его девочек. Но победить хотелось, любой ценой. Если не победить, то хотя бы набрать побольше баллов. Может быть для второго или на крайний случай третьего места. Он отказывался спускать старания девчонок, да и свои собственные, в унитаз, поэтому быстро условился, что сбегает в самую дальнюю точку сам и тут же к ним вернётся. Хоть одним из соглашений для выполнения заданий было присутствие команды в полном составе, обворожительному льстецу Гоголю, который и не думал подлизываться, просто так почему-то получалось, шли на уступки. И он этим нагло пользовался.       — Фёдор Михайлович! — Девичий крик пронёсся через всю поляну, где расположился палаточный лагерь, и отвлёк отстранённого Достоевского, читающего книгу, сидя на бревне возле зарождающегося костра.       — Что случилось?       — Тут Гоголь, Коля, мы его найти не можем. — Запыхавшись, уставши от бега, подлетели к нему три первокурсницы.       — А я здесь причём? — Попытался ровнее уточнить Федя, но сердце предательски кольнуло.       Девочки замялись, сами не зная, почему в первую очередь обратились к Достоевскому. Он по своей натуре несговорчив и дела ему никогда нет до окружающих, поэтому логики тут было мало. Зато паники хоть отбавляй.       — Вы ему звонить пробовали?       — Пробовали. И по лесу бегали. Но он недоступен, видимо связь не ловит. А направиться должен был к самому дальнему пункту.       По их внешнему облику было видно, что девочки и правда старались найти Яновского самостоятельно. Волосы повыбивались из тугих хвостов и лезли в рот и глаза, розовые щёки — то ли от физических упражнений, то ли от холода — и сбивчивое дыхание, сопровождаемое частыми, глубокими вдохами, подсказывали, что пытались.       — Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. — Пообещал Достоевский, негромко выругавшись, нехотя поднимаясь со своего нагретого места и поправляя на голове ушанку.       Он достал из кармана пальто телефон, проверил наличие какой-нибудь связи и с переменным успехом отправил в общий студсоюзный чат сообщение о пропаже. Но надеяться, что посреди леса предвкушающие весёлый отдых на природе, вдали от городской суеты, студенты заглянут в телефоны, было как минимум глупо. Поэтому, повременив, Федя пустился с тяжёлым, обречённым вздохом на поиски самостоятельно.       Ходить было для него страшным мучением. Фёдор, одетый не по случаю, шаркал ногами меж поваленных стволов, заросших мхом, высокой травы, каких-то кустарников и старательно не попадался в ловушки скрытых зеленью обрывов. Чёрт бы его побрал, этого Колю. Всегда влипнет в какое-нибудь приключение, а разбираться с этим нужно Достоевскому. И вообще, он взрослый парень. Он в Питер приехал, чтобы с ним нянчились? Но в университет его отпустили мама с папой, под чужую ответственность. И почему-то Федя это обязательство чувствовал именно на себе. Якобы с тобой поселили, значит и отвечаешь за него головой ты.       От прошедшего дождя всё вокруг стало мокрым, склизким, и ноги то и дело неустойчиво проезжались по земле, попадая в какую-нибудь грязь или болотистую лужу. Пение птиц окружало Фёдора сказочной атмосферой, одинокой и обособленной, как будто все резко вымерли и он остался один изучать этот огромный и бренный мир. Добравшись до последнего пункта на карте, он с грустью отметил, что прошёл целый час.       — Яновский тут был, не знаете?       Второкурсники-языковеды, кажется, с французского, умаявшись собирать всё, что с собой привезли для развлечения новоприбывших студентов, на выдохе оповестили, что по описанию никто не подходит.       — Мы на машине, тебя подбросить?       Предложение показалось Фёдору заманчивым. Хотелось наплевать уже на этого Колю-Болю, сесть в тёплую машину и с комфортом доехать до общей площади. Но он обещал. И данная клятва пересилила желание бросить поиски.       — Я поищу ещё, спасибо.       Французы молча кивнули, звучно хлопая багажником и завели мотор.       Пожалуй, до сегодняшнего дня Федя и не догадывался, что знает столько брани. От продолжительной ходьбы, какого-то пустого, бесцельного блуждания сквозь ёлки и сосны, редкие неопознанные деревья, уже становилось больно дышать. И усталость подбиралась, окутывая его с ног до головы. Свежий лесной воздух делу не помогал. От него наоборот клонило в сон. Федя вышел на асфальтированную дорогу, добрался до границы ближайшего населённого пункта, где начинались дачи. Вдруг Коля догадался сделать то же самое, чтобы попросить помощи или хотя бы открыть карту.       Телефон тихо брякнул в кармане, и утомлённый Достоевский подумал бы, что причудилось, если бы мелодия не повторилась. Он достал мобильный и уставился в экран.       «Сука, убью».       На фотографии, которую прислали ему в личные сообщения и которая, надо сказать, грузилась миллион лет, во все тридцать два улыбался довольный, измазанный чем попало Гоголь, сложив пальцы свободной руки в знак мира. Рядом с ним на фото попали такие же клоуны — активисты Творческого союза со второго курса, кружащие по лесу и отлавливающие мимо пробегающих путников. Их целью было предложить ребятам игру «не на жизнь, а на смерть». Если выигрываешь — получаешь удвоенное количество баллов, проигрываешь — баллы вычитаются. И кому как ни Николаю Яновскому, сущему неадеквату, авантюристу, смертнику и азартному игроку согласиться на такое предложение?       Достоевский получил точку с локацией следом. И короткое: «Не переживай, я тебя не брошу». Федя не переживал. Единственный, кому переживать действительно стоило, нагло глядел на него из-под экранных пикселей и радостно улыбался.       — Феденька, ну ты что, обиделся? — Гоголь вертелся вокруг Достоевского, подбегая то с одной стороны, то со второй, пытаясь заглянуть молчаливому, злому Фёдору, у которого зубы больно сжались, чтобы не вмазать шутнику, в глаза. Он даже на уменьшительно-ласкательное своего имени не обратил внимания, упорно шагая вперёд. — Федь, ну я не специально потерялся, встретил ребят, заболтались.       — Мне всё равно.       — Ты обижаешься? Не обижайся, прошу.       — Коля, — резко затормозил Достоевский, так, что Яновский чуть не врезался ему в спину, — ты можешь помолчать хотя бы пять минут?       — Если ты меня простишь… То, наверное, нет. Но что в этом молчании весёлого? Ты можешь поговорить со мной хотя бы пять минут? — Ответа не последовало. — Спасибо, что пошёл меня искать. Я не потерялся правда. А мобильник отключился. Когда ребят нашёл, у них портативная зарядка оказалась, я одолжил.       — Меня попросили. — Зачем-то оправдался Фёдор. — Я не сам тебя пошёл искать.       — Ну пошёл же! Всё равно, попросили тебя или нет. Я благодарен вашему светлому Михайловскому.       — Боже, сколько я ещё выдержу? — Прошептал Фёдор куда-то в небеса. Однако Коля услышал и посмеялся:       — Ещё три года.       — Я съеду раньше.       — Я с тобой тогда поеду. Отличный ты сосед, Федька. — Яновский перестал виновато плестись сзади и поравнялся с товарищем, ловко закидывая ему руку на плечо и притягивая к себе ближе.       — А денег-то хватит? — Второкурсник выбрался из цепких объятий, слишком близких и тёплых, к которым наоборот прильнуть бы, чтобы согреться. На Феде плотное пальто. На Коле футболка и кофта с капюшоном, и та повязанная вокруг тела, потому что «жарко же».       — А ты что, не в другую комнату собрался? — Удивился Гоголь.       — В квартиру, наверное. В общаге жить не слишком приятно. — Фёдор не заметил, как разоткровенничался.       — Со мной же приятно.       — Это ты с чего решил?       — Ну как, ты до сих пор со мной? Со мной. Я с тобой передачками из дома делюсь? Делюсь. Одни плюсы.       — Мне теперь с тобой до конца жизни жить прикажешь?       — Можно и так. А ты бы как хотел?       — Коля, достала твоя несерьёзность, вот честно.       — Так, а если я серьёзно?       — А девушку ты завести не хочешь? А жениться? Чем у вас в сёлах ещё занимаются?       — А чем ты хуже девушки? — Достоевский остановился уже дважды, ошеломлённый услышанным, но Яновский не унимался. — Волосы длинные, худой весь, как палка, я тебе добываю пропитание, обеспечиваю, можно сказать. Всё как и с девушкой.       — Ты идиот? Коля, честное слово, тебе вроде восемнадцать есть, а в голове, как будто ребёнок.       — Но тебе нравится. — Расплылся в улыбке Гоголь. Достоевский не нашёл чем оспорить. Нравится.       Когда добрались до палаточного лагеря, оказалось, что в этот раз победила не дружба, а команда лингвистов из группы межъязыковой коммуникации и перевода. Колины удвоенные баллы не сыграли роли, ведь нашлась пропажа уже после объявления результатов. Первокурсников видно не было. Все уехали домой, забыв потерявшегося товарища. Администрация спряталась по машинам сразу же после заключительной официальной части, предупреждающе зыркая на второкурсников и несколько ребят ещё старше, с третьего и четвёртого, которые остались с ними. Правила поведения были просты и понятны: не упиться вусмерть, сильно не шуметь, и чтобы без травм и нежелательных беременностей после.       — Яновский, ты где был? — Взволновалась председатель Студенческого совета.       — С Фёдором Михайловичем по кустам прятался. — Хохотнули откуда-то со стороны. Вдогонку протяжно присвистнули, уловив явную отсылку к чему-то нехорошему и оскорбительному.       Коля не успел оправдаться, как Федя влез в разговор:       — Первокурсники уехали уже. Пусть остаётся, — Достоевскому и смотреть не нужно было на Николая, чтобы понять и почувствовать весь восторг, который он обеспечил ему одной своей фразой, — под мою ответственность.       — А спать он где будет? Он же без палатки.       — С Фёдором Михайловичем останусь, где же ещё. — На этот раз вклинился сам Гоголь, вызвав у ребят, сидящих возле костра, бурную и заинтересованную реакцию.       Ему было наплевать. Феде, наверное, нет. Он молчаливо поплёлся к костру, чтобы забрать свою безалаберно оставленную книгу после председательского «Ну да, ты прав. Не отпускать же его одного в город». Шутки парней про нетрадиционную ориентацию воспринимались им ровно, но та мизерная составляющая издёвки, а тем более издёвки от людей, которым до Достоевского так далеко, что существование их казалось ему ненужным и напрасным, раздражала Фёдора Михайловича. Он одёргивал себя, удерживался от едких ответных комментариев. На правду ведь не обижаются.       Когда совсем стемнело, уставшие и обездвиженные отдыхом студенты принялись расставлять мангалы. Коля, как настоящий профессионал, помогал остальным ребятам, хоть и был их младше.       Девочки занимались тем, что готовили закуски: нарезали огурцы и помидоры, которые не могли нарезать заранее, чтобы не потекли, раскладывали по пластиковым тарелкам листья салата, лаваш, чтобы выложить на них готовый шашлык, смешивали из кетчупа и майонеза соус. В общем, пользовались всем тем, что подсмотрели у родителей во время дачных вылазок и посиделок.       В лесу не слышалось даже совиного уканья — одна лишь басящая музыка из колонок. Разливался алкоголь, люди открывали купленные бутылки, искали мусорные пакеты, суетились, танцевали и развлекались, наслаждаясь полной обособленностью от взрослых. Им нравилась, как казалось Феде, сама суть того, что безнаказанно можно творить среди единомышленников всё, что вздумается. Целоваться с незнакомцами, зажиматься в палатках, ругаться матом, перекрикивая музыку, распивать спиртное. И Коле это нравилось.       Он в благодарность за помощь с мясом и мангалами принимал всё, что ему наливали. Но было ему как будто нипочём. Ни в одном глазу.       Он быстро сдружился с ребятами. С теми, кого не знал, познакомился, — в основном то были старшие третьекурсники и четверокурсники — с теми, кого знал, стал чуточку ближе. Все хотели Колю Яновского к себе, забрать хотя бы самую малость его времени и внимания. И только заботливая председатель, разморенная алкоголем, раздавала несерьёзные тумаки за спаивание малолетних.       Коля много спрашивал про Питер. У тех, кто был ему незнаком, кто в городе родился и прожил всю свою сознательную жизнь. Ему тут же рекомендовали настолько посредственные и неинтересные места, перечислили всё, что можно найти на питерских открытках, что Достоевский невольно поморщился.       — Фёдор Михайлович, Вы меня слышите? — Поинтересовалась девушка, отпивая из пластикового стаканчика какую-то бадягу.       — М? — Отозвался Федя, оторвав свой взгляд от места, где ещё секунду назад виднелась светлая макушка Гоголя.       — Я хотела уточнить, вдруг ты поможешь мне с проверочной на следующей неделе? — Её декольте, совсем неподходящее для леса и туристического похода с палатками, приветливо выглядывало прямо на Федю. И скрещенные руки делали его лишь значимее и отчётливее.       — Подготовиться? — Непонимающе уточнил Фёдор.       — Да, я бы хотела позаниматься. — Чем она хотела позаниматься Достоевский прекрасно понимал. Но такого идиотского и вымученного подката ещё не видел. Хотелось забрать у него… У неё этот стакан и выбросить его к чёрту, чтобы начала думать головой.       — Давай, хорошо. — Согласился тот, лишь бы она отстала. Мясо было готово, и студенты, разложившие всё по тарелкам, собрались вокруг костра и, соответственно, самого Фёдора.       — Уф, — Коля плюхнулся рядом, привычно закидывая свою руку на плечо Достоевского, — умаялся.       От него разборчиво несло какой-то травяной настойкой, чем-то вроде Егермейстера. Он положил на худые, костлявые колени Феди пластиковую тарелку с двумя кусками мяса и одним большим филейным куском курицы, парой овощей и соусом сбоку — не знал, как Фёдору Михайловичу понравится больше. Прежде, чем Достоевский успел поблагодарить товарища, поднялась из большого круга председатель Студенческого совета и призвала к молчанию взбудораженных ребят:       — Как вы все знаете почти каждый турслёт, когда удачно выпадает число, мы отмечаем не только факт нашей тёплой и душевной встречи, но и день рождения нашего дражайшего заместителя. — Коля не понял, почему Федя цокнул языком. Он безразлично рассматривал свою замазанную грязью обувь, и она волновала его намного больше, чем старательные пожелания главнокомандующей. — За Фёдора Михайловича!       — У тебя сегодня день рожденья что ли? — Николай, поддержав общий тост вместе с Федей, чётко выговаривающим благодарности, шепнул ему, когда наконец-то уселись. Можно было приступать к еде, и пустой с утра желудок Гоголя жалобно пропищал «Быстрее!»       — Ну вроде того. — Достоевский ковырял курицу пластиковыми приборами, пока Яновский вгрызался в пищу прямо так, как и все нормальные студенты, пачкая пальцы в маринаде и соку.       — Чего не сказал? Я без подарка.       — Я не обижусь.       — Обидишься конечно, это же ты. Не переживай, я придумаю как тебя поздравить. — Обещание, как и любая идея соседа, Феде сразу не понравилось. Он насторожился.       Разговор плавно перетекал к более общим темам. Однокурсники пару-тройку раз подняли стаканчики и стеклянные пивные бутылки за Федю, пожелав ему всего чего только можно. А Коля молчал, притаившись, что ему совершенно несвойственно. Достоевскому показалось, что это затишье перед бурей.       И вот Николай взял в руки гитару. Его в общем кругу встретили радостно, приветливо, предложили пересесть поближе, и он действительно сел, подальше от Феди. Второкурсник упрямо смотрел на огонь, как будто сквозь него, пока заканчивались основные приготовления к сольному концерту Николая Яновского. Первокурсник сидел ровно напротив, негромко откашливаясь и задевая пальцами сразу несколько струн на пробу.       — Вновь нам солжёт общая история масс, общая история нас — это пьяные вопли в ногах. А всё, что есть у меня, — смелость в карманах пусты-ых. Открытку строчек простых я подарю тебе навсегда.       Коля выразительно пропевал слова, и остальные студенты тут же одобрительно заокали, узнавая известный мотив. Некоторые лишь слушали, другие напевали вместе с Яновским, но ни в коем случае не перебивая его мелодичного, уверенного голоса. Дойдя до припева, будущий бакалавр усмехнулся сам себе и уставился прямо на Федю:       — Первая встречная люби меня вечно, люби меня вечно, люби меня вечно. Первая встречная люби меня вечно, люби меня вечно, люби-и-и… — Тянул он, не отрывая взгляда от равнодушных Фединых глаз.       Достоевский залпом опустошил всё, что было у него в стакане намешано, и потянулся за добавкой, чтобы чем-то себя занять и скрыться от всевидящего Коли Гоголя-Яновского. Песни шли одна за другой. И Феде подумалось, что, если бы у первокурсника так материалы лекций в голове откладывались, как остаются песенные строчки, — второкурснику казалось, что сосед знает все песни на свете — он вполне мог бы выбиться в отличники. А пока единственное, что выбивается — Колина чёлка, которую так и хочется поправить. Он бессовестно поёт о любви, складывая и растягивая губы в слова, которые по всем канонам должны предназначаться первокурсницам, когда зажимаешься с ними недалеко от палаточного лагеря меж вековых сосен. Но получается как-то несерьёзно — хотя по взгляду Гоголя кажется, что серьёзнее некуда — и для второкурсника Феди Достоевского.       Водка бьёт в голову, а с соком совсем не чувствуется, как и необходимая мера. Когда сок заканчивается, Фёдор пьёт уже так, поддерживая других ребят из Студенческого союза и игнорируя Колино бренчание. У Яновского и «А на кухне суп мой стынет, в голове одно: я тебя люблю», и «Снова дом, всё тот же дом», только любовь его живёт на втором этаже, как и сам Яновский, и «В белую ночь сирени листву ветер качает то робкий, то смелый».       Долгую посиделку выдерживают не все: девочки уходят раньше, только матёрая председательница остаётся и следит за порядком, хотя периодически клюет носом, парни разбредаются тоже — не на своих двух, так повиснув на двух плечах своих товарищей. Кто-то, так и не добравшись до палатки, засыпает прямо в гамаке, о чём непременно пожалеет на утро, ведь на дворе ноябрь, пусть и непривычно тёплый.       Их остаётся от силы человек пять. По обе стороны от Коли девочки склонили головы на его плечи, пока он тихо, чтобы не разбудить остальных, — вот бы он так о Достоевском заботился — напевает. И всё о любви, будто других песен в мире не существует. Но девочкам нравится. Они сонно бормочут слова, прерываясь на широкие зевания, которые с перебоем успевают прикрыть ладошкой.       Федя поднимается, разминая затёкшие ноги. На часах почти четыре часа утра, компания поредела настолько, что сидеть смысла он больше не видит. Лишь один Гоголь балуется со струнами. И глядит. Теперь уже вопросительно.       — Ты куда?       — Я спать.       Коля, по ночам залезающий в окно их комнаты, знает, что Феденька засыпает только под утро. Ну, не такое раннее, как сейчас. У него какая-то особая форма бессонницы, которая не позволяет ему ложиться, пока Яновский не вернётся домой. Через контрольно-пропускной пункт уже не пролезет, а вот сквозь оконную раму — пожалуйста. Достоевский долго шипит и ругается, хватается за подоконник, когда Колина нога соскальзывает и он норовит грохнуться на землю, но всегда дожидается и впускает бедокура ночевать.       — Да брось, давай отведём девчонок и посидим немного. — Предлагает сосед. У Фёдора Михайловича же сна ни в одном глазу, он знает.       — Ты веди, я пока тут затушу и приберусь. — Соглашается Достоевский. Он утомлённо растирает лицо, дожидаясь Колю. Тот слишком долго возится, но всё-таки приходит.       — Устал? — Федя отрицательно качает головой, но по нему заметно, как непроизвольно склоняется вперёд его голова то ли от сонного состояния, то ли от алкоголя. Гоголь усмехается упорству соседа и понимает: не высидит. — Пойдём тогда тоже ложиться.       Внутри палатки сыро и прохладно, однако многим лучше, чем снаружи. Утренний мороз слегка отрезвил напившегося Достоевского, уберегая от бессознательности и дебоширства. Он впервые по-настоящему осознаёт, что с Колей придётся делить свою палатку, пусть она и вместит двух человек. С трудом, конечно, и необходимо потесниться. Тем не менее, вынужденное нарушение его личного пространства совсем не радует.       Яновский усаживается на пол палатки, закрывая её изнутри. Федя начинает снимать с себя лишнее, чтобы залезть в спальник, как человек. Догола, как обычно расхаживают они внутри своей комнаты в общежитии, — опасно, неправильно и глупо. Холод такой, что тут укрываться нужно тремя пуховиками. А Коле всё нипочём. Он весь вечер и всю ночь просидел в одной майке, закалённый. Наверное, поэтому так сильно льнули к нему девчонки — тёплый.       — Федя, тебе что так холодно невыносимо? Ты аж зубами стучишь.       — Отстань, в порядке я.       — Ну как обычно. — Гоголь вновь дотрагивается до гитары, пока Достоевский укутывается в спальник посильнее. На его голове всё ещё красуется ушанка.       — За жёлтым холмом солнце скрывается… — Начинает однотипным перебором Коля. Тон у него какой-то другой, немного грустный. И поёт он очень тихо, будто колыбельную.       — Яновский, если ты сейчас же не заткнёшься, я тебя убью. — Грозится второкурсник, ворочаясь и не находя себе места от холода, но глаз не открывая. Боится, что Коля вновь на него уставится.       — Ты дослушай сначала, тебе понравится. — Обещает студент, раздражённый тем, что его прервали, и начинает сначала.       — … Пылающий лис, прячусь, как заяц, я. Кончается лето — жизнь не кончается. Щёки и губы обводишь пальцем. Мне нравится всё, что тебе нравится…       Дыхание Достоевского ровняется и притихает. Коля улыбается, понимая, что тот утомился настолько, что сразу же вырубился, даже не пожаловался на шум и мороз. Он долго ещё сидел, проигрывая одну и ту же мелодию, чередуя аккорды. Юноша чувствовал себя хранителем чужого сна. Как будто именно его слабая, осторожная игра на гитаре гипнотизирует, в доверительной манере разглаживает беспокойные складочки на переносице.       Казалось, Федя не умел крепко спать. Он не успевал отдохнуть за те редкие минуты ночного сна, а сейчас взял и отключился.       Забавно всё это. То ли особая, интимная атмосфера на него так влияет, то ли что-то неопознанное и иное, извне, но Коле безумно захотелось собственными пальцами обвести очертания знакомого лица. А вдруг проснётся?       Первокурсник аккуратно приблизился к Фединому лицу, сначала пробегаясь по нему глазами, а после действительно потянулся ладонью вперёд, самыми кончиками пальцев.       — Ты ещё долго будешь на меня пялиться? Ложись давай. — Подал голос сосед, не раскрывая глаз, видимо, ориентируясь исключительно на ощущения.       — У меня спальника нет. — Одёрнул руку студент.       — Твоя проблема. Нужно было головой думать.       — А можно к тебе?       — С ума сошёл? Ты как сюда влезть собрался? — Теперь Феде действительно пришлось открыть глаза и окончательно проснуться.       — Осторожненько. — Коля глумливо улыбнулся, готовясь воплотить свою идею в жизнь. Он быстро стянул с себя футболку через голову, откинув её в угол палатки под жалостливый взгляд соседа. И как ему только не холодно? Гоголь остался в одном нижнем белье, а для завершения своего злобного амплуа ему не хватало противно потирать руки. — Двигайся.       Как он там уместился одному Богу известно. Коля был сам по себе худоват, но подкачен и немногим больше Достоевского. Они оказались лицом к лицу, и в лесной тишине зарождающегося утра Коле казалось, он может слышать биение чужого сердца.       — Нет, так не пойдёт. — Недовольно вздохнул Фёдор. — Вылезай.       — Ну, Федька-а-а, мне же холодно будет.       — Вылезай, говорю. Накроемся одеялом просто, а спальник под низ подложим. — Яновский обрадовался такой идее. Она означала, что никакой смерти от окоченения ему не светило.       Улеглись. Повернулись лицом к лицу, ведь спиной к спине как-то неловко и неправильно. У Феди в голове всё ещё вертелась мысль о том, чем там он не хуже девушки.       — Спишь?       — Яновский, сука.       — Ну-ну, не ругайся, пожалуйста. Помнишь, я тебе подарок обещал?       — А бренчание твоё — это тогда что?       — Это для тебя, конечно, — даже не попытался скрыть первокурсник, — но это разве подарок?       Федя из двух зол — Коля трезвый и Коля пьяный, хотя разницы по нему почти не видно — совсем не мог выбрать меньшее. Оба болтливые, надоедливые и всё им надо. Гоголь замолк. Собирался что ли с мыслями? Или уснул? Достоевский решил проверить, приоткрыв один глаз, как в него впечатался тот самый Коля с его влажными губами, пропахшими терпкой настойкой, травяной. И на вкус немного кислыми. Или сладкими. Какими-то кисло-сладкими. Второй глаз распахнулся сам собой. Феде в лицо неумело ткнулись носом, прижавшись сильно и плотно, как горькую таблетку глотнули или выпили противное лекарство — сразу всё, залпом, чтобы не осталось на языке послевкусия. Коля зажмурился так сильно, аж до звёздочек. И застыл. Поцелуй, хотя это стыдливое и решительное жамкание губами назвать так можно было исключительно с натяжкой, длился мгновение. Чудное мгновение. Но Яновскому казалось, что целую вечность.       Его ладонь импульсивно коснулась кожи Достоевского, — знакомо холодной и усыпанной неровностями мурашек — пробралась под одежду, огладила и сжала тонкий бок, оставила свой след. Робкое касание, притягивающее ближе, горело огнём. И, будто заевшая пластинка, в голове Феди прокручивалось то самое чувство, то ощущение точного, быстрого касания. Оно там застряло, плотно укоренилось, отказываясь покидать пределы черепной коробки.       Контакт исчез так же, как и появился — стремительно, неожиданно и непонятно. Порозовевший Колька, запаниковав, отвернулся на другой бок, подкладывая руки себе под голову, и тихонечко вымолвил не переварившему информацию Достоевскому так, будто совсем ничего не произошло:       — С днём рождения. И спокойной ночи.