И для меня любовь

На протяжении многих лет слагают легенды о двух дружных семьях, которых рассорили слухи. Они служат примером, как легко можно потерять многолетнюю дружбу, познать предательство, но далеко не все те люди и сами рассказчики знали о том, что из этого злобного семени проросло другое прекрасное чувство. Это была любовь. Любовь между детьми славных графских династий, которую они пронесли сквозь года и объединили две семьи. Можно даже сказать, что эта история была похожа на «Ромео и Джульетту» Шекспира, но менее трагичную и закончившуюся хорошо. Все счастливы и никто не умер, разве что предыдущие главы семей и их жены, и то — не от яда и ножа в сердце. История эта началась летом, в старинном родовом поместьи семьи Акутагава — то был очень старый замок, напоминавший собой жилье графа Дракулы в Трансильвании, знать предпочитала появляться там исключительно редко из-за плохих слухов. «А вы слышали, госпожа, как семья Акутагава получила это поместье? Нет? Говорят, что им подарил его сам сатана. Посмотрите только на то, как он выглядит! Точно же, поработали темные силы преисподней! Никто не видел прежнего хозяина». На самом деле это была чепуха. Глава семейства когда-то рьяно пресекал эти слухи, а потом он оставил люд в покое, понимая, что только усугубит дурную славу. Он обнимал мягко своих двух деток — старшего сынишку и младшую дочурку — и уходил дальше, предпочитая, чтобы они росли, не слыша чего-то подобного о себе. Старший сын, Акутагава Рюноске, как говорится, был белее снега, его серые глаза отпугивали холодом еще с раннего детства, виртуозно владел игрой на фортепиано и скрипке, замудренные стихи великих поэтов его времени он знал наизусть, стоило только их пару раз прочитать. Рюноске восхищал и пугал одновременно — нянечки, что были представлены к нему, менялись с завидной частотой, потому что мальчик просто не понимал, зачем ему рядом смотрительницы, которые банально не могли поддержать разговор о высоком искусстве. Юный граф был замкнутым ребенком и никого, кроме отца и сестры, к себе не подпускал. Мама прожила относительно недолго после рождения сестры, что тоже ранило по-своему, хоть Рюноске ее и не помнил нормально, он не мог вспомнить, как выглядела эта женщина. Просто он помнит тепло ее рук и ее колыбельную. Которую, к слову, ни одна другая женщина напеть так и не смогла — ни один голос юного Акутагаву не зацепил также. В его родном городе жило две графские семьи — Акутагава и Накаджима. Разницей было только восприятие народа их обоих. Главу семейства Накаджима, его жену и его сына воспринимали иначе — их чтили и уважали, в то время как Акутагаву — боялись и за глаза плевались. Про то, как чудесен малыш Ацуши, знали абсолютно все. Юный наследник улыбался всем крестьянам с пелёнок, его любили даже животные, никогда не скалясь в его сторону. Когда Накаджима стал старше, ему подарили заморского белого тигра, с которым с тех самых пор он ни разу не расставался. К слову с Джинко, как его назвал Ацуши из-за его глаз и взгляда, похожих на человеческие, был умным и очень преданным хозяину, без дела не рычал. Весь люд знал, что если увидеть белого тигра — к счастью увидеть юного графа и его прекрасную улыбку. К семи Накаджима научился садиться верхом на Джинко и так прогуливаться вне города (иногда и внутри, но отцу лучше лишний раз об этом не говорить). Эти два ребенка — светлый даже цветом волос Ацуши и угрюмый Рюноске — встретились в поместье второго на балу. В честь дня рождения юного графа Акутагавы и его десятилетия съехался весь свет страны. На самом деле, все об этом знали — отец Рюноске был цепным псом королевы их страны, выполняющий все ее приказы и капризы, в то время как отец и мать Ацуши действовали из тени. Конечно же графья знали друг друга, они общались на госслужбе, но практически никогда вне нее. — Граф Накаджима, — начал отец Рюноске практически с порога, подходя ближе к семейству, — можно вас пригласить на партию в шахматы? Я подумал, что мы можем обсудить важные вопросы заодно, пока вы здесь вместе с вашими прекрасными супругой и сыном! — Он приветливо улыбается Ацуши, протягивая руку навстречу к маленькой ладошке. Мальчик казался менее веселым, чем обычно, на немой вопрос в глазах коллеги мужчина ответил с грустью за сына: — Не обращайте внимания на моего сынишку, он просто грустит из-за того, что его друга пришлось оставить дома. Я запретил его брать с собой на бал в честь десятилетия вашего сына. — А почему же… — Джинко — тигр Ацуши, — смеется граф, потрепав волосы загрустившего еще больше мальчишки. Мужчина напротив сначала хмурится, а после проясняет взгляд, кое-что придумав: — Граф, а знакомы ли наши дети друг с другом? — Не припомню. А ведь точно! Ацуши, — мужчина присаживается на корточки перед сыном, заглядывая тому в глаза, — мы не взяли с собой Джинко потому, что не знали, как он будет себя чувствовать здесь. Много людей, не привыкших к нему будут также ощущать себя неуютно, дорогой. У нас с графом родилась идея, почему бы тебе не поиграться с именинником и его прелестной сестренкой? Как-то так и вышло, что прямо сейчас юный Рюноске и юный Ацуши стояли друг напротив друга и изучали друг друга взглядами. Рюноске — десять, он уже взрослый малый, помнящий сонеты Шекспира наизусть и способный сыграть самые сложные произведения для фортепиано или скрипки, теряется, когда Ацуши, которому всего восемь, улыбается ему и сестре, протягивая руку к его волосам. — Прямо как у Джинко, — тихо шепчет мальчик, мягко прикасаясь к прядям с белыми кончиками. Гин позади Рюноске выходит из тени, разглядывая более старших мальчишек и сцену между ними. Рю, тот самый, что не прекращал слагать стихи даже на ходу чуть ли не с тех пор, как научился говорить, потерял дар речи, увидев этого мальчика. Он напомнил Ацуши тигрёнка, а Рюноске, увидев его, вспомнил все, что так любил: белые, как сам снег, цветки, луну, на которую он любил смотреть вечерами, в окружении ее вечных слуг — звезд. Рюноске захотел стать такой звездой, чтобы всюду следовать за своей единственной Луной. И больше никого не замечать, кроме нее одной. С тех пор мальчики стали лучшими друзьями, которых, казалось, ничего в этой жизни не может разлучить. Когда юному Акутагаве исполнилось тринадцать лет, отец вызвал его на серьезный разговор в свой кабинет и вручил кольцо почившей госпожи, наказав, чтобы Рюноске подарил его только тому, кому он будет готов отдать сердце. Это была чуть ли не семейная реликвия — красивый танзанит переливался разными оттенками фиолетового и синего. Мужчина тяжело вздохнул и отвернулся, не желая смотреть на кольцо, которое он сам же и подарил своей почившей жене. Теперь же оно принадлежит его сыну. Рюноске несильно сжимает его в кулак, преподнося к лицу, и прикрывает глаза. От слова мама и имени этой женщины веет чем-то теплым, чем-то незримо важным. И внезапно к Рю приходит понимание, что он уже знает, кому бы хотел подарить его. Кольцо трепетно было спрятано от любопытных глаз до нужного момента. Но этот момент был разрушен одной только фразой отца Акутагавы в один из прекрасных солнечных дней: — Нам нужно уехать. Королеве важнее, чтобы наша семья перебралась на запад. Запад страны, дорогой. Ты должен помочь собраться Гин, нас ждет долгое путешествие в новый дом. Накаджима ей важнее и нужнее, — в голосе мужчины чувствуется яд. Становится понятно — они с графом поссорились настолько серьезно, что королеве пришлось их разделить, насколько это возможно. В тот день юный Рюноске проплакал всю ночь напролет, жалея о том, что родился в семье цепного пса, который должен сорваться с места и без оглядки следовать за чьей-то командой, стоит только госпоже указать пальцем в дорогой перчатке и массивных кольцах. В тот день Рюноске выписал всю бумагу в попытках написать свой сонет о неразделенной любви Тигра к Луне, с которой они никогда не смогут быть вместе. Его Луна, его Ацуши — останется в этом городе, все также прогуливаясь на Джинко по безмерным просторам и между домов простых крестьян сквозь площади и улочки, а он вынужден будет покинуть его и сорваться не пойми куда, не пойми зачем. В чем вообще был смысл знакомиться друг с другом, если итог всему этому — разбитое сердце обоих? Стихи о любви Тигра к Луне уходят в ящик стола, так там и остаются. Они не готовы к тому, чтобы кто-то когда-то их увидел, эти строки лишь за тем, чтобы облегчить участь грустного поэта, гения с раннего возраста, говорящего стихами Шекспира. Когда он берет в две руки последние чемоданы сестры, он оглядывается на их тусклый замок, который обретал краски лишь тогда, когда к нему в гости приходил Ацуши, и горестно вздыхает. Гин лишь может потрепать его за руку и безмолвно спросить: «Что с тобой, братик? На тебе лица нет». Года летят так же, как тогда — километры. От поместья до поместья. Рюноске возмужал и вытянулся, ему с дня на день должно было исполниться двадцать лет и весь дом готовился к празднику с размахом. Рюноске должен был взять на себя титул полноценного графа Акутагавы, он уже вырос и был готов занять место отца. Единственно, что захотел сам Рюноске изменить в проведении праздника, — провести вместо обычного бала бал-маскарад. Говорили, что они в последние года пользуются отличным спросом и точно понравятся гостям его праздника. Отец был не против, поэтому приглашения были отосланы всем гостям с пометкой, чтобы выбирали лучшие наряды и — обязательно — наикрасивейшие маски, чтобы никто не смог их узнать в них. Кто же знал, что эта пометка сыграет злую шутку с самим графом? Отец Рюноске был против приглашения графа Накаджимы, графини и их многоуважаемого сына, но королева решила совершенно иначе, пригласив их как высокопоставленных гостей со своей стороны. «Граф, я приглашу доверенных людей ради поздравления приемника вашей семьи. Даже не желаю слышать отказ, считайте, что это мой приказ — принять их со всем вашим гостеприимством, как когда-то.» Последняя фраза Ее высочества заставила графа напрячься в раздумьях, но пойти против Ее воли — Акутагава просто не мог, на том и решили. На самом празднестве Рюноске откровенно скучал и, держа в руках бокал с каким-то наивысшим сортом вина, поглядывал в разные стороны. Он расположился на балконе поместья — сюда живая музыка доходила приглушенно и не так сильно била по ушам, давая возможность расслабиться. Его белоснежная маска с черной окантовкой сочеталась с белым фраком и черными вставками. Его костюм будто был издевательством над самим собой. «Прямо как Джинко» и детская улыбка не могли покинуть голову Рюноске даже спустя десять лет. Он слишком засмотрелся на луну, когда к нему подошли, прослеживая взгляд. — Сегодня так хорошо видно небо, обычно в моих краях луну и звезды видно редко. Акутагава поворачивает голову и видит белоснежную челку с черной прядью, знакомую гетерохромию глаз и улыбку с прищуром. Он опять теряется. Перед ним стоял будто призрак из прошлого, побуждая ошалело моргать — такого просто быть не может! Юноша медленно поворачивается к нему и вопрошает, кивая на толпу за дверью: — Почему молодой граф не танцует со всеми? Там много девушек, желающих стать графиней. — Я не один граф на этом балу. — Но самый красивый, — тихо шепчет парень и сужает глаза, — поэтому не вижу ничего странного в том, чтобы хотеть станцевать именно с вами. — Не вижу желающих. — Один из них прямо перед вами, молодой граф. Незнакомец со знакомыми чертами лица протягивает руку Акутагаве без дальнейших слов, просто приглашая на танец. Рюноске знает, что это неправильно — танец с парнем бы привел его отца в бешенство, но… Почему бы не подарить один танец? Его здесь могут не увидеть: все слишком заняты собой и своими партнерами. Он соглашается, принимая руку. Они медленно кружатся под тихий плач скрипки, заглядывая друг друга в глаза и пытаясь найти в них ответы на свои вопросы. Акутагава думает и думает о том, почему этот парень напоминает ему о нем, также о том, что переносить свою подростковую любовь на похожего юношу — совершенно неправильно. Отец бы никогда не позвал бы чету Накаджима на этот праздник, специально избегая их имена. — Граф, — голос незнакомца струится подобно теплому ручью, он обволакивает и заставляет лучше прислушаться к тихому тембру, — вы ни разу не позвали меня по имени. — Разве я его знаю? — искренне удивляется Рюноске, сильнее сжав ладонь партнера и его бок под пальцами. — Кто знает, — уклончиво отвечает тот и смеется еле слышно. — Мне казалось, что Тигр должен будет узнать свою Луну. И тут Рюноске теряет такт музыки, абсолютно абстрагируясь от мира и видя перед собой только лишь улыбку, прядь, глаза — фиолетовый драгоценный камень с золотом — и думает, думает, думает, какой же он идиот, что заметил так погодя и только с подсказкой. Это ведь… Его Ацуши. Его любовь и его единственная Луна. — Я не нашел тебя достойных слов. Но, если чувства верные оценишь, Ты этих бедных и нагих послов Своим воображением оденешь. А может быть, созвездья, что ведут Меня вперед неведомой дорогой, Нежданный блеск и славу придадут Моей судьбе, безвестной и убогой. Тогда любовь я покажу свою, А до поры во тьме ее таю. — Ацуши, ты… — Я нашел стихи у тебя в столе и все думал, кому ты посвящаешь все, пока не нашел подпись «моей Луне от твоего Тигра». Я вспомнил, что ты все наше знакомство в детстве звал меня так. Ты бы знал, Рюноске, как я грыз себя внутри все эти годы. Я был слишком мал, чтобы понять все, о чем ты думал, глядя на меня, пока… Я не осознал, что любил тебя также, как ты меня. Все это время. Твой уезд был худшим днем для меня. Ты уехал даже не уведомив меня! Рюноске! О чем ты вообще думал? Ацуши жмурится будто от боли, боясь посмотреть на Акутагаву. — Я не хотел долгих прощаний. — А о том, что я буду ощущать, узнав, что никогда не увижу тебя вновь, ты подумал? — Я знал, что не сдержусь и выскажу все, что чувствую! — Рюноске восклицает в ответ и смотрит в расширенные глаза напротив. Он так влюблен в них, что просто взгляд — и он тонет, тонет, тонет. — Я хотел оставить все, как есть, чтобы не портить все отношения с тобой. Мне хватало бы и дружбы. — Ты не оставил мне адреса! — Я не оставил его по той же причине, что и уехал без прощания с тобой! Ацуши горько смеется, останавливая танец, обнимая Акутагаву под руками и пряча лицо в белой ткани фрака. Они будто инь и янь, две части одного целого, прекрасно дополняющие друг друга. Черная прядь в белых волосах Ацуши, белые кончики в черных Рюноске — выглядит так, словно они были предназначены друг другу самой судьбой. — У меня в кармане кольцо, которое я хотел подарить тебе еще в четырнадцать. — У меня сердце вдребезги разбито, Рю, думаешь, мне сейчас до твоего кольца? — Я подарю тебе всю оставшуюся жизнь вместе с кольцом, идет? Ацуши мурлычет в самые губы Рюноске: — Да, идет. Только если ты поцелуешь меня, потому что я ждал этого многие и многие годы и— Окончание фразы тонет в плаче скрипок и губах, и Акутагава думает о том, что с этих пор Луна и Тигр никогда не расстанутся.

Но нет угрозы титулам моим Пожизненным: любил, люблю, любим.