Сделай глубокий вдох

      Ботан в очередной раз убеждается, что ошибался.       Ошибки преследуют человека на протяжении всей жизни. Именно за счёт них мы извлекаем новый полезный опыт, ищем ответы на поставленные вопросы, делаем выводы и продолжаем идти дальше, не спотыкаясь вновь о повторяющиеся препятствия. Совершать эти ошибки – нормально, естественно для каждого.       Но для Ботана эти слова были пустым звуком. Именно сейчас, когда он не слышал ни единого слова, а в голове орали дикими воплями навязчивые мысли, голосили во всю, ныли, беспощадно сдирая с костей хрящи, заставляли корчится… И, вероятно, сейчас налетит очередная истерика. Сейчас, когда не хотелось говорить. Когда рот был словно заклеен тугим скотчем, когда губы застыли цементом… Живот сворачивало, а некто держал его крепко за шиворот с нависшим кулаком и обещал прибить, если тот шепнёт хоть слово.       Всё просто. Слишком роковой оказалась его ошибка.       Он чувствовал, что противные горячие слёзы обжигают его глаза, раскалёнными углями из растопленной печи облизывают лицо, но пытался, как шутливо объясняла ему Оливия однажды, крепко сжать зубы и больше не думать ни о чём, злостно вышвырнуть мысли за борт корабля. Пытался успокоиться, взять себя в руки. Хотелось так сжаться, чтобы никто рядом и додумок не оставил, что с ним что-то не так. Он не тряпка. Не тряпка. Ботан – не тряпка половая!       Её радостная улыбка на сияющем лице до сих пор брыкалась в оторопевшем сознании. Казалось, что всё это ерунда. Казалось, что она решила неумело подшутить над Ботаном, решила задумать какую-то хитрость, и вот, через пару минут она шумно выскочет откуда-то из-за угла, вновь приласкает его своим чарующим, сказочным взглядом, заманивающим, горящим… Ставшим любимым. Незаменимым чем-то таким.       Тем взглядом, который волновался, переживал за него в трудную минуту как никто иной. В тот момент, когда Оливия, свесив ноги с дивана, смотрела очередное шоу по телевизору, а Брайн демонстративно сюсюкал Тигру на камеру. Она сидела рядом, вот, прямо рядом, когда Ботану нужна была настоящая поддержка. Он чувствовал её тёплую руку, что озабоченно поглаживала его дрожащую ладонь, обнимала с искренней непоколебимой любовью, нежно, так, как никогда и никто его не стискивал в долгих объятиях.       Он полюбил Лену.       Сердце внутри трепетало, как перепуганная куропатка в клетке, металось из стороны в сторону, и, похоже, прямо сейчас бы выскользнуло из груди. Оно дышало так надрывно и шумно, когда Лена вновь и вновь доказывала Ботану и его сознанию, что она неповторимая девушка.       И её поистине обаятельная красота не могла не вызывать внутри необъяснимый, нарастающий восторг: тёмно-алой помадой она подводила чёткие пухлые губы, при нём припудривала свой аккуратненький носик, тёмные широкие брови расчёсывала, волосы затягивала в хвостик… Её портрет невозможно было описать словами, нужно хотя бы разок посмотреть, почувствовать, какая она до безумия шикарная девушка.       Лена шептала те самые драгоценные слова, которые ему никто и никогда не говорил. Всегда он неверующим взглядом оглядывал её добрую улыбку, её блестящие, кукольные глаза, наливающиеся красками в темноте вечера. Дрожь гуляла по телу, когда он чувствовал лёгкое прикосновение её губ на своём ушке.       Фальш. Какая-то уж больно незамысловатая, обычная, простецкая до смеха. Сейчас кажется, словно это он, дурак, даже не приглядывался к её поведению, словам и повадкам, не следил за настроением и не замечал многих деталей, которые шли вразрез с его Еленой. Его человеком, что отпечатался рыжим пламенем в душе.       Ботан в очередной раз убеждается, что прошлое – самая жгучая рана.       Он всё ещё помнит, как однажды достал билеты в кинотеатр на один из её любимых фильмов. На тот, о котором она постоянно печатала ему восхищённые сообщения на переменках. Он повёл её в этот громадный торговый центр, по дороге бережно держал за руку, словно Лена – хрустальная ваза, которая может в любой момент вылететь у него из скольких ладоней, однако нетерпеливая душа словно плясала где-то внутри, кружилась, блестела… Ему не было жаль потратить на неё ни единого рубля.       Он всё ещё помнит, как однажды пригласил её к себе в гости на ужин. С самого утра заварил свежий душистый чай, купил самый вкусный, самый красивый торт, на котором белковым кремом плыли бело-красные розочки. Красивые, сладкие, воздушные… Помнит в презрительной усмешке скрившееся лицо Оливии, помнит её нехорошие шутки, слетевшие с губ и раззадорившие Лену, помнит неловко улыбнувшегося Брайна… Но Ботан не хотел горячиться из-за своих нерадивых соседей.       Он любил пить с ней ромашковый чай. Мечтал, что когда-нибудь она раскроет ему свои самые сокровенные тайны, когда-нибудь она станет для него Сириусом. Самой яркой звездой на ночном небосклоне. По-детски мечтал, что она, как Полярная звезда, поведёт его в нужном направлении. Что она избавит его от горьких чувств, от тревог и обид, что теперь-то уж точно он будет только для неё, а она только для него!       Ботан целовал её легко, осторожно, чтобы вдруг случайно не навредить, не укусить слишком больно, не сделать так, как ей не понравится. Боялся её потерять. Передавал через эти поцелуи всё своё необъяснимо яркое доверие. Скользил рукой по её шелковистым, приятным волосам, чувствовал, какими они приятными пышными волнами стелились под его рукой…       Она прокусила сердце, так, словно ядовитая, тяжёлая гадюка забралась и пригрелась у него между рёбрами, осела тёплыми искрами.       У Ботана было столько планов на это лето, о которых он рассказывал Елене! Это же уму непостижимо! Сходить в краеведческий музей, узнать больше о великой истории Петербурга, побывать в зимнем саду, посмотреть на громадные чарующие пальмы, отправиться в городской парк на сумасшедшие аттракционы, а затем купить ей в ближайшем ларьке липкое облако сладкой ваты… Столько времени он хотел с ней провести, пока не стало поздно… И ведь сам бы он ни за что не пошёл туда, нет-нет. Ему нравилось водить туда Лену.       Сейчас все её слова неприятно щипались, все её совершённые поступки прокручивались в голове как какой-то малобюджетный бестолковый фильм, тыкая как провинившегося дрожащащего котёнка на то, что он так старательно не хотел замечать. Ведь было в её действиях что-то до головокружения отвратительное, в её словах безумно лукавое, а в глазах бесстыжее, холодное, недоброе?       А никак он не мог понять, в какой момент провинился. В какой?..       Ботан в очередной раз убеждается, что он никому не нужен.       Он любил мечтать. До потери памяти любил. Это ведь здорово, разве не так? Придумывать что-то такое весёлое, безболезненное, желаемое, что, возможно, и никогда не произойдёт, не сбудется, однако бродить по этой чудной выдуманной реальности было куда интереснее, чем бесконечно сталкиваться с негодованием, страхом, наступающими на пятки тревожными мыслями и мурашками по телу, когда грозная Оливия в очередной раз, набравшись вдохновения, с противной ухмылкой потирала напряжённый кулак. Иногда и сам не знаешь, в какие углы заведёт безграничная лживая фантазия!       Ведь мысли завлекали. Уводили в самую глушь и всё просили: «Да забу-у-удь, брось!». И Ботан, сидя под желтеющим светом ночника, с удовольствием мечтал о том, что когда-нибудь в его чёртовой жизни всё наладится, трудности пройдут, как осенняя скарлатина. Представлял однажды, как он обязательно закончит институт с красным дипломом, как устроится на востребованное место, а товарищи с восторженными визгами будут дружно подкидывать его, счастливого и довольного жизнью.       Но, наверное, никто не предупредил его вовремя, никто не вернул в реальный мир, где всё пока ещё серо, пустынно и грустно. А теперь, когда на ладонях остался еле ощутимый, тонкий, сладкий аромат Лены, мир вокруг будто стал ещё суровее. А Ботан не дурачок, он сам всё понимает без лишних подсказок.       Столько людей ходит вокруг! На планете Земля живёт восемь миллиардов человек, это Ботан знал ещё со второго класса. И что же, ни один, ни один из них не станет для Ботана чем-то родным до боли, ни один не сможет понять его?!        Вот, в одном автобусе с ним на переднем сидении у водителя сидит какая-то девушка, волосы у неё пушистые-пушистые, рассыпались на плечах, лицо усыпано рыжими веснушками. И глаза… Ботан протолкнулся в маршрутке вперёд, чуть поближе. Глаза такие светлые, яркие. Она всю дорогу что-то эмоционально рассказывала, прижимая мобильник к уху, никак не переставала бурлить и хохотать.       Она, кажется, даже хорошенькая. Но он никогда не подойдёт к ней. Не осмелится. Она, возможно, приласкала бы его своими лучами искромётной радости, своим звонким смехом. Кто знает? Но он не подойдёт.       Ни один человек в его жизни никогда не говорил ему «я люблю тебя». Искреннее. Чистое. Всего три слова, такие важные, хранимые в душе под самым надёжным замком. Он слышал, как мамы говорили это своим дочерям, когда зацеловывали их, встречая с прогулки, он слышал, как Лида, их соседка по лестничной клетке, сидела на облезлой шатающейся скамейке у подъезда, сжимая руку, молвила на ушко это своему кавалеру, как пожилой мужчина в синем пиджаке, стоя на платформе у поезда перед самым отъездом, напоминал об этом своей сестре, но ещё ни разу Ботан не ловил взгляда на себе при этих чертовых словах.       Просто «я люблю тебя». Нет ничего сложного. Но Ботан никогда даже самого лукавого, самого лживого, паршивого, поганого «я люблю тебя» не слышал в свой адрес. Не помнил ни одного случая. Хотя, он бы признался, хотелось хотя бы раз улыбнуться при этих золотых, как ему кажется, словах. Чрезвычайно важных.       Но разве его не любил Брайн как своего преданного товарища, разве его не любила Оливия даже как простого знакомого, разве его не любила Лена как своего парня? Почему они все ни разу не говорили ему этого?       Леночка. Почему она не сказала?       Ботан в очередной раз убеждается, что он – псих, который гонится за счастьем.       Жизнь не может состоять только из безграничного тёплого добра из детских разукрашенных книжек, это Ботан усвоил уже давно. Всё хорошее, запоминающееся, улыбчивое, как и плохое, мешающее, ломящее всегда рано или поздно, но заканчивается, обрывается. От этого никому не деться. Но почему хотелось всё чаще ощутить на себе счастье просто до трясучки, до судорог и съехавшего с катушек ритма сердца? До истерик хотелось. И очень, очень желалось, чтобы счастье никогда не заканчивалось? Какой-то он Ботан, не умеющий контролировать свою привязанность, которая цепко хваталась своими щупальцами за каждый, даже самый крохотный, кривой камешек, не умеющий успокаивать свою бушующую душу, мыслить здраво. И он, критикуя самого себя сейчас, не без мявшейся, скулящей боли вновь цеплялся в памяти за то, что он, как зависимый ненасытный наркоман, которому требуется доза, шёл, бежал, мчался за любой ниточкой, которая бы приютила его.       Сейчас этой ниточкой оказалась Лена. Кажется, самой яркой ниточкой она была в жизни Ботана, которой он мог безоговорочно, не задумываясь, доверять все свои секреты. И про то, как он однажды надел рубашку шиворот-навыворот на важный экзамен, и про то, как в пятом классе неправильно назвал дату крушения Римской империи… И его раньше порой лихорадило с журчащих мыслей, что вот он, тот человек-ангел, который принесёт в его жизнь крышесносный успех и поддержку. И эти раздумья, как влажные лепестки свежих алых роз, осыпались в душе согревающим ковром.       Она ведь понимала его науку. Она понимала его увлечения. С умным видом Лена кивала, когда Ботан переписывал конспекты с уроков, легко улыбалась, когда он объяснял, как правильно считать логарифмы, вела с ним диалоги о формулах и теоремах по физике… И от её слов приливало ещё больше уверенности, больше пылкости и тёплых чувств, а глаза Ботана загорались. Его понимают.       Оливия, например, так никогда не поступала. Она плевать хотела всегда на его старания, не без невинно выгнутых бровей проливала горячий крепкий чай на его учебники по цитологии, с хохотом хитрой ведьмы язвительно шутила, обзывая его учёбу «лабудой», и Ботан, глотая горечь, понимал, что она это, наверное, в месть за те батарейки от её пульта. Но это же были его батарейки…       Чертовщина. Оливия никогда бы не стала слова его слушать о науке, близкой к программе даже седьмого класса.       Ботан бы отдал всё на свете, чтобы вернуть ту Лену, которая заботилась о нём, берегла, как нерадивого котёнка, которая целовала в морозную щёку, ласково вытирала с его ресниц крохотные скользкие льдинки, прыгала по утренним лужам, на которых тонкой корочкой ещё сверкал лёд. Продал бы Родину-матушку, чтобы лишь ещё раз почувствовать её тонкий аромат вживую, ощутить её тёплые руки, её плечи, её озорной взгляд на себе, на своей шкуре.       А… А была ли она такой на самом деле?       Ведь экзамены прошли две недели назад, и след Лены вдруг простыл. Она больше не спрашивала, пойдут ли они в следующую субботу в кино, не интересовалась больше по утрам, как ему спалось, и не обнимала его, не махала вновь рукой так радостно, замечая Ботана в коридоре школы.       И всё равно его совесть жгла внутри. Именно его. Когда грациозная, утонченная фигура Лены в спешке двигалась вперёд, размахивая сумочкой. Шла прочь, чтобы поскорее избавиться от Ботана, от его слов, недопониманий и просьб вперемежку со слезами, полными боли и отчаяния. Внутри его сердце беспощадно и безжалостно раскромсали на части, а оно, уже еле живёхонькое, дралось из последних сих, боролось с чем-то таким мерзким, склизким, как осенняя липкая грязь под ботинками, что поселилась внутри увесистым комком.       И чудилось, словно кто-то неистово наслаждался его горечью, кому-то приносили удовольствие его бегущие по щекам блестящие дорожки слёз, покрасневшие, припухшие глаза, бегающий в потерянности стеклянный взгляд… А он даже ничего не мог ответить, только слышал сквозь этот гипноз, как откуда-то слева доносились визги довольных посетителей кафе.       Лена прыгала с ним по утренним лужам, прыгала, пачкая начищенные сапожки… Леночка.       Ботан в очередной раз убеждается, что доверять можно только себе.       Дверь, не спеша, с протяжным скрипом-гоготом покачнулась, разбежалась и громко хлопнула, оставляя за собой шершавый след – дома стояла глубокая тишина. Она окутала тёплым одеялом, размазалась по его слуху, сжала в удушливых объятиях настойчивее, и падкая душа сама по себе как-то начала остывать.       Оливия, судя по небрежно разбросанным картофельным долькам чипсов, брошенному на полу пульту от телевизора и оставленной тёплой шапке, спешно ушла куда-то гулять. Ещё и шапку опять не надела, капризная больно!.. Не заботится о себе. Тигра мирно спал на перекладине лестницы, свесив рыжий хвост, а… Брайн… А чёрт его знает, этого Брайна, где его носит опять!.. Думать сейчас над этим вопросом как-то уж совсем не хотелось. И встречать своих надоедливых соседей тоже. Ну и прекрасно ведь, что они разбежались, хотя бы сейчас в квартире царило невозмутимое спокойствие.       Толстая лямка школьного рюкзака с весёлым свистом скользнула с его плеча, и тяжеленная сумка шумно шлёпнулась на пол. Ботан даже никак не отреагировал, словно и не заметил. Пустым, бестолковым взглядом смотрел в сторону, а немые побледневшие губы его, кажется, почти-почти, и уже бы задрожали. Сейчас было даже не интересно, что, возможно, его чрезвычайно важный проект по физике в рюкзаке сделал сальто и помялся. Он слышал сквозь жужжание в ушах лишь своё судорожное дыхание, чувствовал в груди обессиленные рыхлые лёгкие, превратившиеся в размохраченную тряпочку, одеревеневшие пальцы, которыми он даже пошевелить не мог, только еле как стискивал небольшой острый ключ от входной двери.       Можно расплакаться. Расплакаться можно.       Не верится. Просто не верится во всё происходящее. Ни одна частичка тела не принимала тот незамысловатый и, казалось бы, глупый факт, что Лена… Лена… Что она… Какая-то предательница. Не настоящая она, не правильная, а просто наспех сколоченная подделка, которую ему вручили в большой разукрашенной коробке, обмотанной праздничной ленточкой. И Ботан разрывал её так бережно, не спеша, смакуя каждый кусочек в предвкушении… А там оказалась какая-то ерунда.       Скользко было как-то, гадко от самого себя и крайне стыдно. Дразнящие и разбесившиеся кляксы закружились перед глазами, то тут то там неожиданно выскакивали, синие, чёрные, отвлекая от главных мыслей, терзающих до боли в животе… А разве можно так?       Ради каких-то экзаменов?.. Ради оценки в чёртовом аттестате?.. Попросила бы его раньше, да он и сам бы не отказался ей просто помочь подготовиться, только не мучить, не усложнять жизнь ещё больше, не затягивать эти узлы ещё туже. Он же почувствовал её своим человеком, а всё напрасно. Всё-всё.       Юркая слеза пролизнула под оправой запотевших очков и понеслась по щеке, а Ботан вдруг сжался, сжался ещё сильнее, прижал краснеющее обмякшее лицо под вспотевшими ладонями, медленно с тихим всхлипом опускаясь на дрожащие коленки. Свежего воздуха теперь совсем не хватало. Он почувствовал, как рыжий, раскалённый до предела жидкий металл добирается до его горла, в котором застыл крик, ощущал, как он заполняет трахею, прямо сейчас булькнет, будто каким-то пузырём собрался во рту, обжигая. Он снова дал волю эмоциям, выпуская в никуда эти раздирающие, затоптанные чувства, от которых теперь чертовски хотелось избавиться.       Она же ведь, наверно, не подумала, что причинит ему такую неописуемую боль, не смогла предугадать такого сложного развития событий… Это ж ведь он такой неудачник, скорее всего…       Он застонал, заскулил, диким, нездоровым воплем завизжал себе в кулак что есть мочи, кусая сжатые белые пальцы, выдавливая этот дурной вонючий гной из себя, неощутимыми, будто ватными пальцами проходясь по сырым прядям волос. Зло на самого себя пробрало со страшной силой, кусало со страшной силой. Хотелось себе кости от боли выдирать, чтобы вышвырнуть скорее камни из груди.       Ботан чувствовал мокрые, слипающиеся ресницы, чувствовал сухие приоткрытые губы, какие-то скукоженные, как сухофрукт, чувствовал, как бешено дрожит нижнее веко, а поток нескончаемых слёз разъедал лицо, разжёвывал его спектр эмоций, превращая в одно грязное, тёмное, мокрое месиво, которое, как из бурно извергающегося вулкана, невольно просилось и билось наружу. Эта странная густая пустота комками собралась на стенках пустого желудка, в большом-пребольшом сосуде, который никак не мог лопнуть, вспыхнуть, а только дрожал, наполненный до самых краёв.       Слишком долго будут заживать его болячки.       Напряжение разрасталось с каждой секундой всё шире, обволакивая каждую клеточку дрожащего, обмякшего тела. Мерцающие добрые бабочки больше не плескались в животе в ритм его вдохновлённого сердца, а только слепо и беспорядочно бились друг об друга, теряя прежний светящийся лиловый окрас. Только бы сейчас никто не пришёл, никто не позвонил в дверь. Никого не хочется видеть. Хочется раствориться бесследно в темноте вечера, забыться в сладких мыслях, не возвращаясь больше к реальности, суровыми тяжёлыми тучами подобравшейся так близко.       Леночка.       Тот единственный светлый луч, который появился внезапно, прорвался в его жизнь и ослепил глаза невиданной лаской, да улетел так быстро совсем в другую сторону, даже не попрощавшись. Ещё и с такой необычайной лёгкостью пропал, что Ботан даже не успел его поймать. Он нашёл в самых закромах позеленевшего от горя сознания неожиданную мысль, полумёртвой тушей лежащую внутри… Сам Ботан видел её улыбку каждый день, вспоминал каждую её черту лица, а сейчас она то как-то сама собой забывалась, превращалась в мутный туман, то вновь на секунду сверкала так, как белая широкая молния не сверкала на чёрнеющем ночном небе, а затем снова её лицо пряталось в ворохе мешающих воспоминаний…       Как… Как это она его не любила?! Любила! Не могла же не любить так долго. Замучилась бы с ним водиться… Вот он бы не смог так. Ботан вообще не умел любить людей правильно.       Сделай глубокий вдох. Успокойся.       Прекрати, Ботан. Всё. Хватит уже. Довольно. Молчи. И давай, поступай сейчас, как Оливия однажды научила – сцепи зубы посильнее и не думай больше.       И, как назло, в этот, кажется, самый ужасный и разрушительный момент во всей его чёртовой жизни, внезапно вновь в грудной клетке, огрев, толкнулась мысль, собирающаяся в разгорающееся рыжее пламя, готовое сожрать всю душу, что…       Кажется…       Он… он её придумал. Просто создал. Как создают роботов, выбирая им вид, предназначение, функции, вбивая в программу коды… Только он, сам того не ожидая, сделал её. Его Леночку. Весёлую, игривую, открытую и честную.       Эта омерзительная мысль, поганка, нить его долгих и мучительных раздумий, напомнила о себе знать именно сейчас, когда Ботан, скорчившись, не мог дышать от слёз. Всплыла разбухшей болотной тиной на опустошенный берег. Она пришла вновь и высушила его тёплое розовое озеро, в котором он столько плескался. И героиня его скромных воздушных мечт расплавилась. Леночка. Но сейчас где-то среди лабиринта улиц и многоэтажек Петербурга жила она, Елена, хмурая, равнодушная.       Ботан всё понимает. Осознаёт, какой он больной кретин. Сошедший с ума он.       Она была тем неземным идеалом, святым ангелом, который как-то сам собой вырисовывался с каждым днём всё чётче и живописнее. Тем, которого он сам придумал для себя, чтобы чувствовать облезлую, никому ненужную шкуру в безопасности.       Ботан в очередной раз забывает свои мысли.       И этот круг стартует заново.