Безотносительность

      На первый взгляд они были приличными, оба. Манеры, элегантность, строгость — аристократы, ни дать, ни взять. К ним тянуло, как магнитом, с ними было приятно общаться. Их улыбки бесподобны, от них нет лекарства — ты таешь от этого тепла и тонешь в их волшебных глазах.       Но все ложь. Большая искусная ложь. Игра.       Они-то с Лансом знали, кто эти двое. И от того хотелось сделать им безумно больно.       ***       Аден несколько раздраженно тряхнул головой и снова уткнулся в бумаги. Фактически, сегодня знаменательный день. Можно сказать, праздничный и торжественный. Так почему же ему так паршиво?       Они наконец-то поймали их. Обоих. Два года слежек, подкопов, поиска доказательств, свидетелей. Подшитые дела лежат на столах, протяни руку — засадишь их за решетку. И хваленая семья уже не поможет.       Недалеко от него в кресле сидел Ланс. Старший напарник меланхолично следил за прыгающим в камине огнем, то и дело кусая губы и потирая глаза. Он был сам на себя не похож — обычно шумный, резкий и раздраженный, сейчас он был уставшим и задумчивым. Уставшим в большей степени.       Эйфория после поимки прошла. Сразу же. Пожалуй, они не готовы были видеть их удаляющиеся под конвоем спины. И закованные в наручники руки. Да, сталь им шла, это их стихия, но…       Почему-то становилось тревожно.       Напарники не говорили об этом между собой. Казалось, все и так понятно. По жестам, взглядам, дыханию, злости, еле заметной ярости и ревности.       А эти двое? Они так легко сдались, покорно попались в ловушку и добровольно отдали свои жизни им в руки. Немыслимо, просто невозможно.       Нет. Ошибка какая-то. Бред.       Капкан захлопнулся не над заключенными, а над ними самими. Паршиво.       Ланс дернулся, с отвращением распрямляя затекшие конечности. Небрежно заправил длинную светлую прядь за ухо, которая тут же выпала обратно, и поднялся.       – Аден, нам пора.       Темно-голубые глаза скользнули от листа, на котором за последний час не удалось прочесть ни строчки. На лице снова заиграла привычная щенячья улыбка, нацепленная совершенно не к месту.       – Все же допрос?       Блондин кивнул, отворачиваясь; на дне ярких изумрудных глаз зарождалась защитная болотная ярость.       Форменный пиджак на плечи, в руки осточертевшие папки с делами. Дверь упрямо заскрипела, а на столе почему-то подпрыгнул будильник.       ***       Старшему по званию топтаться у двери в камеру заключенного просто неприлично. А войти внутрь сердце мешает — того гляди выпрыгнет раньше первого шага.       Ланс вздернул нервы в высшую точку и открыл персональный ад с ноги.       Он расслабленно сидел на скамье, нахально оперевшись о стену за неимением спинки. Но все равно на обычного бандюгу был не похож. За версту чувствовалось чертово воспитание; и эти манеры, изящные движения, мимолетные подергивания губ — у сыщика спина покрылась крупными каплями пота.       Черт побери, где здесь окно? Ну, или форточка? Черт!..       Келли Мосс, старший из братьев, молодой парень. Привлекательный молодой парень. Наследник мафиозного клана. Природный враг Ланса — и ничего с этим не поделать.       Медленно моргнув длиннющими ресницами (как такие вообще могут быть у парня?), лениво перевел взгляд на вошедшего.       Они бесподобны. Боже, из чего сделан этот человек? Его глаза… будто бы чистейший хрусталь подсветили изнутри солнечными лучами. Они такие яркие, такие завораживающие. И такие холодные.       Как же жарко в этой гребанной камере.       – Келли Мосс, — папка упала на стол. Листы дрожали, воздух дрожал, голос дрожал. Мир вокруг Ланса шатался, — Вы находитесь под заключением вплоть до судебного процесса. Обвинение я зачитаю Вам позже. Мы с Вами не знакомы, и…       – Вообще-то знакомы.       Живот сводит. Дышать тяжело, ноги не держат. Надо сесть, срочно сесть. Где же еще один стул…       Животный тембр. Тихий, грудной голос, низкий, вибрирующий, с легкой хрипотцой. В ушах звенит. Кожа покрылась крупными мурашками. Плохо.       Келли сцепил руки в замок и чуть склонил голову на бок — мягкая полуулыбка и сдержанный тон выводили из себя.       Хочется врезать ему с разворота. Из-за этого паршивца так плохо.       – Я видел Вас пару раз, — ох, эта родинка на правой щеке и курносый нос… — Вы были при исполнении. Так сказать.       Да вообще насрать, о чем он там говорит. Он наклонился ближе — и мурашки на плечах подсказали сыщику, что сегодня допрос явно не состоится.       – Райан Ланс…       Ланс закусил губу и вцепился в папку. Нет, не смей произносить имя таким голосом.       Удар из соседней камеры пришелся как нельзя кстати. Да, конечно, нужно зачитать обвинение.       Мосс слушал внимательно, иногда кивая, словно со всем соглашался. Изучал глазами сыщика и все глубже въедался в подкорки дыханием. Его глаза нервировали.       – Вам все понятно?       В горле пересохло. Кажется, Ланс заболел. Дышать, дышать, дышать, ему надо дышать.       – Конечно, — он явно издевается, язык скользнул по нижней губе. Форменные штаны на секунду показались тесными. — Но, может, мы сможем договориться…       Не ведись, никогда, слышишь, Ланс? Этот тип мафиози, он обманщик. Ублюдок и продажная шваль. Таким не верят, нет, он…       Он все ближе. Еще ближе. Опирается о стол. Оцепенение. Надо что-то делать, надо.       Надо бежать.       – А если вдруг дела затеряются?       Ланс тонет.       – Исключено… Вы…       – Уверен?       Он горячий. Черт.       Губы коснулись легонько и неуверенно, чуть оттягивая чужие и клеймя их. Курносый кончик ткнулся в щеку, на минуту на дне стеклянных глаз мелькнуло желание. Мосс непринужденно отстранился. Все вернулось в толстую корку льда.       За ним следом потянулась тоненькая ниточка слюны. Щеки разгораются пожаром стыда.       Парень напротив отодвинулся и подтер уголок рта подушечкой большого пальца. По-деловому безразлично.       И нахально улыбнулся.       Райан Ланс пулей вылетел из камеры, оглушительно захлопывая дверь.       Он его убьет. Обязательно.       ***       Они уже минут пять смотрели друг другу в глаза. На лицах одинаковая детская улыбка, пляшущая на грани с истерическим оскалом. Они нервировали друг друга, они бесили друг друга. Ощущали это настолько же явственно, как и чувствовали собственный животный интерес к другому.       Его оппонент отличается от тех, что были до этого. Значит, все может получиться весьма забавно.       – Здравствуйте. Вы из адвокатской конторы?       Его вежливость занятна. Немного раздражающая для такого человека, как Аден, но привыкнуть можно ко всему.       Интересно, а этот мальчишка способен грубить?       – Мое имя Муррей Аден. Меня приставили к Вам для разъяснения обвинений и дальнейших действий суда.       А его собственная вежливость уже испортилась. Пахнет гнилью. И парень напротив это замечает.       – Значит, следователь?       Красивые глаза. И волосы. Они отлично смотрелись бы за стеклом под светом софитов.       – Да. Присаживайтесь, пожалуйста.       И на красной шелковой ткани. Да, ему бы пошел красный.       – Благодарю.       Или нет. Лучше белый. Во всем белом. В окружении тишины и цветов.       – Не могли бы Вы еще раз повторить Ваше имя?       А еще его можно завернуть в бумагу. Да, это выйдет прекрасно: белая бумага.       – Конечно. Муррей Аден.       И алая кровь.       Младший сын главы мафиози приветливо вздернул голову и потер пальцы.       – Муррей, значит.       А какой у него порог боли? Сколько дырок можно проделать в этом восхитительном теле прежде, чем оно навсегда…       Следователь тонул. Ни то в собственных ярких мыслях, ни то в этих чертовских глазах.       – Аден, — Келли Дилан постучал тонкой, выпирающей костяшкой по губам. И наконец-то перестал улыбаться. — А-де-е-е-ен…       И тут Адена накрыл страх. Ни с чем не сравнимый, абсолютно животный, первобытный страх добычи перед хищником — потому что людям не нравится, когда младший Келли перестает улыбаться. Это не интересно, это не красиво.       Это до зубного скрежета страшно.       Парень закинул ногу на ногу, на минуту прерывая зрительный контакт. Муррей сглотнул, прогоняя крупные мурашки, и растянул приторную улыбку еще шире.       Дилан снова поднял голову. Секунда, еще две. Ответная улыбка. Он ждал, словно подбирал маски, изучал, экспериментировал.       Аден чертыхнулся. Этот малец непрошибаем. Но тем лучше — Аден любит головоломки.       Хотя, даже не так: Аден любит разрушать.       – Господин следователь, Вы пришли ко мне с определенной целью? Пожалуйста.       Муррей не любил зачитывать заключенным дела. Он не любил свой голос. Другое дело голоса самих заключенных.       – Я зачитаю Вам обвинение.       Их крики.       – Вы должны понимать, за что Вас посадят.       Их слезы.       – Если что-то непонятно — спрашивайте.       Их стоны. Стоны отчаяния.       Хотя из этих соблазнительных губ он был готов услышать и совершенно другие звуки.       Дилан все так же улыбался, методично потирая пальцы. Да это было понятно с самого первого взгляда — он не собирался даже слушать это нелепое обвинение.       Младший Келли прожигал взглядом, разбирал чужие тела на косточки, обгладывал их, каждую по-отдельности, с наслаждением слизывая остатки самообладания с чужих нервов. Он расчленял сущности, вытаскивая наружу самое затаенное, самое интимное.       Самое безумное. Ибо Келли Дилан, в отличие от старшего брата, любил ходить по самому краю.       – Спрашивать?       Аден качнул головой в знак согласия. Что-то не так, в камере стало зябко.       – Констатировать.       Все не так. Аден впервые почувствовал дрожь, бьющую внутри. Дернул вопросительно бровью и уменьшил теплоту улыбки на одну тысячную.       – Вы неплохо играете идиота, господин следователь.       Холод лопнул, разбрызгав по каменным стенам камеры отвратительные сгустки раздражения. Обращаясь в кроваво-огненное месиво.       – Вам не говорили, что Ваши бегающие глазки отвратительно напоминают тараканов? — темно-голубая радужка заплыла глубоким темным, а нос резко вдохнул излишне много колючего воздуха. Муррей, как под гипнозом, ловил каждое слово человека напротив. — И походка у Вас так себе, сгорбленная, заискивающая, жалкая. Да такому ни одна девушка себя не предложит.       Муррей клацнул зубами, сам того не замечая: Муррей выходил из-под контроля. А заключенный забавлялся, шире растягивая губы.       – Но ведь дело не в том, какой Вы снаружи, правильно? Дело в том, что живет у Вас внутри.       Шах.       – Интересно. По Вам психушка, случаем, не плачет? Пригласительные не присылала? Не стесняйтесь, господин следователь, мне просто интересно…       И мат.       Аден не любил таких вопросов — Адену срывало рассудок.       Он очнулся только когда парень перед ним откровенно раздраженно кашлянул кровью на посеревшее от ярости лицо. Костяшки сжатых кулаков покрыты ссадинами, а ладонь, сжимающая шею, свело от оцепенения. Дилан устало отодвинул его от себя тонкими пальцами и фыркнул, разбрызгивая тяжелые капли.       – Осторожней, господин следователь. Вы мне костюм помнете.       Сердце екнуло, словно ослепленное ярким солнцем. Подарок судьбы?       – Хотя, чувствую, его уже не спасти. Ладно. Так на чем мы остановились?       Высокий порог боли. У мальчишки, из которого он только что чуть не выбил душу, высокий порог боли.       – Вы продолжайте, — и снова улыбка. Другая; у него их много. — Как раз наскребем для Вас отличный повод отправиться к психиатру.       Это уже не интерес. Это моментальная зависимость. Ибо даже с разбитой губой он невероятно красив, а от его юркого языка пересыхает горло.       Такого хочется постоянно крошить и разламывать, позже вновь собирая по кускам. И так по кругу до бесконечности.       Остывать всегда удавалось быстро. Потому что так требовалось. Его так приучили. Ланс всегда следил за этим.       Муррей отпустил ворот чужой рубашки, запоздало замечая, что ткань чуть порвана. Как бы невзначай стряхнул с плеча мальчишки невидимые пылинки, размазывая пальцами капли крови. И протянул пострадавшему свой платок.       Дилан, как ни в чем не бывало, сел на скамью и стал аристократично медленно вытирать бордовые подтеки.       Это ему чертовски шло.       Он больше не называл его по имени. Аден, конечно, не слишком-то любил, когда чужие голоса звали его. Но этот, лишенный настоящих эмоций… он готов был терпеть даже отсутствие тишины рядом с ним.       Но он больше не звал его. Признаться, это обидно. Но интересно.       Гипноз изящных движений прервался, когда взвинченный Ланс ворвался в камеру, выцепил оттуда напарника и скрылся в тишине тюремных помещений, дважды оглушительно шандарахнув дверьми.       ***       Муррей всегда долго мыл руки. Смывал кровь, даже когда ее уже давно не было. Чтобы ни пятнышка. Просто привычка, доходившая до жуткого страха.       Атмосфера напряженная, в их кабинете ни звука. Только тихое журчание льющейся воды, шелест перебираемых бумаг и треск поленьев.       Аден не знал, что ждет их дальше. Но знал, что это не конец. Только самое начало. Ни стены, ни решетки, ни сталь наручников — нет силы, способной сдержать двух демонов против их воли. Придет время, они сами заведут себя в ловушки. Но только не сегодня.       Только как все это осуществится…       Аден молча тер покрасневшую кожу жестким полотенцем, осторожно поглядывая в глубь комнаты.       Да, так и осуществится.       Ланс сидел на корточках перед камином, слишком близко к огню, и поджигал одну за другой исписанные чернилами страницы. Из-за ярких жарких отблесков не было до конца понятно — это Ланс горит или хворост.       Скорее всего Ланс.       Следователь подошел ближе. По привычке улыбнулся; опомнившись, мимолетно чертыхнулся, стер пальцами улыбку и наклонился ниже.       – Что это, Ланс?       Хотя и так все понятно. Они так захотели, и им никто не скажет слово против. Потому что никто не узнает.       – Да вот, — прожорливый язычок сожрал последнюю заметку. — Дела куда-то затерялись.       ***       Они исчезали из участка очень тихо. Не было скандалов, поиска дел, проводов под конвоем. Они просто встали, открыли легким движением руки двери и скрылись в черных машинах. Молча. Незаметно.       Унося за собой что-то важное. Что-то живое. Убив это по дороге, выпотрошив и не вернув обратно.       Ланс решил подать в отставку и больше с этим не связываться. Аден не говорил вслух, но точно знал, что без старшего напарника на службе ему делать тоже нечего. Заявления лежали на столе начальства. Заключенные замели следы. Рассвет отдавал гнилой пустотой. Все закончилось. Совершенно точный конец.       Вот только когда Ланс разлепил глаза в темноте какого-то гулкого склада, чувствуя невыносимую боль во всех мышцах и затылке, понял, что это не конец.       Это только самое гребанное начало.