Моя любовь

Сигнал тревоги давил на сознание, проклятые пальцы подводили, тело содрогалось в приступах паники. Ему нужно шить, просто шить, стежок за стежком и он сможет. Обязательно сможет. — Доктор Иль Дотторе, операция провалена, — лёд режет без ножа, руки обвисли тряпицами вдоль тела. Военный смотрит исподлобья, вздыхает, толкает в плечо на выход. — Вам нужно отдохнуть. Тишина комнаты отдыха выедает сознание, глаза закрываются сами собой и он подкладывает по локоть испачканные в крови руки под голову. Забываясь от переутомления, перед зрачками месиво из тел и конечностей, что он безуспешно сшивал воедино. Организм слабел с каждым днём: ел раз в трое суток, когда ноги совсем подкашивались, спал и того меньше, получалось урвать жалкие часы. Пил чаще медицинский спирт, что безудержно жёг язык, поливал им же руки в мелких ранках и открывал рот в немом крике боли, но в чистое сознание приходил. Он просыпается от криков, на глаза спадают в спешке обрезанные пряди, голова падает к плечу и, как во сне, перед лицом мелькают тени. Все забыли о нём, зачищая здание. Ему нужно подняться, ему нужно идти и сделать хоть что-то, но Дотторе даже не моргает, лениво наблюдая за силуэтом с автоматом. Он приглядывается к мутному взору врача, подходит ближе и тянет на пол, усмехаясь ядовито. Силы сопротивляться смолкли в теле, доктор оглядывается на палаты. Там воют в конвульсиях его пациенты, мышцы дёргаются на инстинктах — нужно помочь, спасти, уберечь. Тысячи часов работы стираются кровью на стенах, закат умывает лицо. Здесь подающий надежды учёный встретит свой конец, улыбнувшись палачу напоследок, принимая новый мир с распростёртыми объятиями. Над ухом рычит кто-то, жалко, всеподавляюще. Дрался он отвратительно, но сколько ярости было в отрывистых движениях. Форма военного, их военного. Кажется, парнишка отвечал за финансы. Дотторе не может вспомнить — по виску стекает струйка крови. Он смеётся заливисто, задирая голову и смотря через чёрные очки в лицо подкреплению. Это и в правду было очень забавно. Верёвку, обтирающую до мозоли запястья, сдирают, говорят ему что-то, но это всё такое неважное по сравнению с силуэтом мальчишки сплошь покрытого человечьим мясом. И он спрашивает его имя и ему отвечают: «Панталоне». Дотторе улыбается: — Будь моим другом, Лоне, — протянутая рука так грязна, что любой бы побрезговал, но её жмут в ответ и кивают предельно серьёзно. — Конечно, доктор.

× × ×

У него проблемы с глазами и совестью. Потому что, о боги, этот секси военный наёмник решил остепениться и построить сладкую семейную жизнь. Дотторе на первом предложении наизнанку вывернуло, но банкир упорно утверждал, что это вокзальные пирожки. Иль, разумеется, всё отрицал, как и возможность приёмных детей, потому что им хватит травмированных людей вокруг. — Ты понимаешь, что я воспитаю серийника? — доктор пытается сыскать остатки разума на глубине чужих глаз. Здесь вообще-то он играет в психа, какого чёрта у него отбирают главную роль? — Серийницу, — мечтательность в голосе убивает, — вот бы у неё были волосы, как у тебя, и глаза... — У всех детей есть глаза, милый, но если тебе принципиально я могу сделать так, что не будет, — губы растягиваются в клыкастой улыбке. Панталоне в ней души не чает и щурится в собственном представление вселенского счастья. — Ты же великий учёный, разве ты не можешь создать для нас дитя? — банкир моментально строит грустнейшую моську. Она работала всегда, но только не на категоричном Дотторе. — Я потратил полжизни на то, чтобы изготовить идеальные протезы для тебя. Что ты ещё от меня хочешь, неблагодарный? Гомункула себе на пенсии? — доктор скрещивает руки на груди и фырчит на грани клокочущей агрессивности. — Да, ты мой самый лучший, самый сильный, умный из умнейших — глаза закатываются по старой привычке, но поза заметно расслабляется, Панталоне продолжает наседать, — всем воспитанием займусь я, тебе нужно лишь совместить наши био материалы. Уверен, что ты сможешь. — Это на грани фантастики, Лоне, — Дотторе вздыхает устало и трёт переносицу. — Я оплачу все эксперименты, — кивок с готовностью. Так было каждый чёртов раз, когда банкиру становилось что-нибудь нужно для личных целей. И ответ так же один: — Чёрт с тобой. И он встаёт, скрипят шестерёнки в плече, но слышно это только обладателю. Панталоне подставлялся под скальпель лишь одному и тогда выбор стоял самый простой: «Либо ты теряешь руку, либо я пытаюсь с возможным исходом — смертью». И финансист усмехнулся кривее обычного, кивнул рвано, окончательно откинул голову на хирургический стол. Прошептал на грани слышимости: «Я тебя люблю». Закрыл глаза доверчиво, чувствуя как руки дрогнули, как зашипели наверху — Дотторе ненавидел предсмертные слезливые признания, Панталоне и делать ему операции. Доверить военного другому врачу не мог — самомнение душило. Только он сможет сделать всё идеально. Дотторе делал, Панталоне выживал. До упорного смешно и капельку абсурдно. Доктора это черта бесила крайне, особенно улыбка в обрамлении чернильных волос. Он спешил сцеловать её, слизывая с языка остатки кислых микстур. Плевался картинно, вызывая тихие смешки — двигаться было всё ещё безумно сложно, но эмоции лезли через грань. А ему вообще-то ещё горы бухгалтерии разбирать. Дотторе так и не смог определиться где ему Лоне стоит поощрять: форма военного, старые шрамы и юношеская влюбленность или харизматично едкий банкир, что меж пальцев прокручивает карандаш и щурится в предвкушении большого куша, умён, сообразителен и до ужаса находчив, по локоть в грязи денег. Роль наёмника возбуждала, как их первый раз, вторая подходила для безопасности партнёра и «сиди ты на жопе ровно, да считай пачками, могу предложить отменную ванну с кипятком вместо горячих точек, ощущения те же». Панталоне зевает, трёт краснеющий в холоде квартиры нос, и ставит чайник на плиту. Вообще-то, он хотел красивейший загородный дом, но Дотторе упёрся всеми копытами, что не собирается каждое утро ехать на машине по полтора часа. Забастовка сна на работе сработала отлично и теперь у них жалкие четыре квартиры на этаже. Банкир всерьёз хотел выкупить дом целиком или в принципе отстроить новый комплекс, но доктор только у виска покрутил, начиная сомневаться кто в их паре с большими тараканами. Теперь у них отличные хоромы с двумя кухнями, туалетами, лишь потому что Дотторе имел привычку загаживать свою часть за считанные дни. Пришлось купить клининговую компанию, чтобы не было нежелательных утечек. Лоне ныл ещё неделю по этому поводу, ровно до момента их «красной комнаты». Все аргументы потерялись в кляпе-шарике. Свист вырывает из воспоминаний, от которых сладкие мурашки по спине. Финансист разливает кипяток по чашкам — лучший фарфор. Ох, сколько таких в нервных срывах перебил Дотторе. А сейчас сидит мирно, листает лениво научную литературу, благодарит взглядом за чай и слепо тянется за кратким поцелуем в губы — время потеряться за дверьми кабинетов.

× × ×

Он получил новую цель, червячок в груди проедает плоть желанием снова быть лучшим для него. Дотторе перерыл все материалы, сотни опытов бесследно сожжены зазря, пришло время радикальных целей. Его знали, узнавали. Но никогда не принимали. То безумец в искорёженном подобии маски чумного доктора, улыбается во все тридцать два и звенит серёжкой-колбой с живым наполнением. Когда-нибудь он поселит туда опарышей. Мало кто удивился новой страсти. Это было даже...довольно мирно. Только невозможно. Почти. Всего лишь нужно вырастить из стволовых клеток яйцеклетку. Как два пальца об асфальт. Дотторе усмехнулся ярче обычного и покивал удовлетворённо, уходя раньше назначенного времени, до людских отношений ему не было дело. Пока это не касалось Панталоне. Его соперников отравлять было особенным удовольствием, а ощущать тёплые руки на животе и рокочущее «благодарю» — урчал открыто в ответ, шипел змеиным про расплату натурой. Доктор сонливо протирал глаза, вновь приникая к микроскопу. Пока он баловался с чужими био материалами, расходовать на это драгоценную плоть любовника не было смысла. Впрочем, он начинал появляться — получилось десять идеальных образцов подряд. Зная по юности, что с новым изобретением лучше не спать, Дотторе лениво шагал по лестнице, на ходу зовя, жаль не в постель. Панталоне откликнулся далеко не сразу, он отлично позаботился о шумоизоляции своего кабинета, в которым и просиживал вечера без ворчливого доктора под боком. Алое зарево улыбается, манит парой пальцев на выход, обещая показать нечто стоящее. Лоне, не щадно ведомый, крепко держится за чужое запястье, боясь оступиться на винтовой лестнице, о, боги, как он её ненавидел, каждый раз клянулся назло поставить перила. Так и не поставил. Банкир обнимает узкие плечи, хмурится мгновением, осматривая искусственно ярко освещённое помещение. Не находит ничего за что можно было бы зацепиться взглядом и позволяет объяснить, проигрывая в детскую угадайку. — Я смог создать десять яйцеклеток из стволовых клеток мужчин, — Дотторе улыбается расслабленно и скрещивает пальцы, указывая на невидимые образцы под стёклышками. — Стволовые клетки? Ты полезешь мне в кости? — Ты же хочешь ребёнка? Это меньшие жертвы, женщине, между прочим, придётся... Панталоне улыбается в плечо, медленно скользя к основанию шеи, которое он спешит покрыть поцелуями. Иль мог часами говорить о медицине с упоением. И его слушали. Банкир единственный, кто соглашался на это в трезвом уме, при том выглядел настолько окрылённо влюблённым, что спрашивал невпопад и кивал согласно на самые бредовые мысли: «Да, разумеется, я хочу послушать о природе кольчатых червей, прошу, продолжай». — Можешь не продолжать. Мне нужно найти суррогатную мать, так? — Дотторе слегка склоняет голову в согласии. К Лоне люди шли гораздо охотнее, особенно дамы, опьянённые блеском серебра на длинных пальцах и учтивой полуулыбкой, сладостью баритона, что срывался на октаву выше, стоило доктору войти под правильным углом. Пил с приоткрытых губ стоны, зацеловывая до припухлости и с упоением наслаждался возможностью подмять под себя сильного духом. Его муза, его сердце. Улыбается самозабвенно, говорит пространно мечтательно, рассуждает под нос про бюджет, пока руки гладят плечи доктора на автопилоте. Боги, как он был им пьян. Стройной фигуре с автоматом на груди, единственным, кто выжил хитростью, кто улыбался ему прямо и смотрел глаза в глаза, поднимая подбородок. Смел до безрассудства, а как заливался смехом, держась за живот в ничтожной попытке унять хохот, утирал слёзы с уголков глаз и предложил в один такой вечер: «Давайте встречаться, доктор?». Дотторе не понял, нахмурился, перебирая в голове строчки тысяч книг по психологии, которые он прочёл за последние месяцы, искренне надеясь понять хоть четвертинку человеческих взаимоотношений. Не найдя ответа по выработанной привычке заглянул в чернь радужки, почти сливающейся со зрачком. А Панталоне улыбался ласково, ждал ответа подготовлено и смиренно, только костяшки пальцев хрустели от прилагаемой силы, сложенные на коленях, стыдливо спрятанные под столом, дабы не выдать нервозность хозяина. Иль помедлил ещё немного, не выдержал: «Мы и так встречаемся». Банкир покачал головой в снисходительности: «Я предлагаю вам любовь, доктор». Дотторе вздрогнул от одного слова. Взвился на своём стуле, крепким щитом скрещивая руки на груди — не отторжение вовсе, просто книги на такую тему он не читал, знания заканчивались на всплеске гормонов, не более. Начал осторожно: «Ты говоришь, что любишь...меня?», ответили ему с такой непринуждённой лёгкостью, что Дотторе лишь глубже запутался: «Да, и я предлагаю вам встречаться». «Секс?» — Панталоне почти рассмеялся, но удержался, отвечая размеренно: «Отношения. А вы хотите меня?». Дотторе подпёр подбородок в задумчивости и кивнул как-то рассеянно, продолжая совершенно честно: «Вскрыть». Лоне не выдержал, заливаясь соловьиным смехом, в отчаянии пытаясь прикрыть рот ладонью. Они безнадёжны. Взгляд скользнул по полкам с книгами про любовь. То, с каким научным интересом доктор скупал бульварные романы стоило всех лавр. Все их диалоги об отношениях походили на анекдот, в котором доктор всегда чувствовал себя крайним идиотом, но записывал на листочек послушно. Панталоне любил разговаривать выпившим, выкладывал всю душу на блюдечке и смеялся горьким вином, всё в глаза смотрел. Иль научился говорить, что любит его в такие моменты, лишь раз за жизнь увидев слёзы. И в груди надломилось что-то, закололо, ударило с размаху, перекрыв весь кислород. Дотторе подскочил ошпаренным: что делать, за что хвататься, почему, почему он плачет? Улыбается осенней тоской, а щёки мокрые, и глаза краснеют постепенно. Сидит на узком диванчике их кухни, обнимает сам себя за плечи и смотрит обречённым. Доктор застывает босиком на мраморной плитке. У них ведь всё было хорошо, алкоголь на пару бокалов, неспешные разговоры, Панталоне даже на работу не жаловался, совсем наоборот — хвалился очередной отличной сделкой в свою пользу. Дотторе прокусывает губы до крови, лихорадочно перебирая события прошедших дней. Он оскорбил его чем-то? Люди плачут, когда их обидели — это Иль хорошо знает. Но в памяти не находится ничего, что заставляет только больше вскипеть нарастающей панике. Банкир отмахивается, доктор напрягается в разы, ведь этот знак, воспроизводимый так редко, использовался в случае, если такой человек не мог выдавить из себя слов. Дотторе неловким существом подходит ближе, притягивая мужчину за плечи для объятий. Сглатывает шумно в образовавшейся тишине и продолжает дрогнувшим голосом: — Что мне сделать? — Ничего, — Панталоне расслаблен, он обвивает шею, укладывая голову в изгиб плеча и выдыхает такой груз, что у доктора ноги косят, приходится коленом опереться о диван. — Мне позвать кого-нибудь? Скорую? — Дотторе выглядит настолько перепуганным, что это почти смешно. — Ты лучше любой скорой, — факт, который, впрочем, ничем не помогает. — Телефон доверия? — перебирает всё, что завалялось на задворках сознания. — Я слишком известен, чтобы позволить вылиться такой информации. Дотторе распахивает глаза, ухватившись за эту фразу всеми руками, продолжает сбивчиво вспыхнувшей надеждой: — Я найду достойного психолога, моего авторитета хватит, чтобы он не посмел и слова сказать, а если... — А ты пойдёшь со мной? — Панталоне вскидывает голову и почему-то улыбается ему. Надтреснуто, заставляя все внутренности сжаться в комочек. Он выглядит так, будто собирается сделать что-то...что-то очень отчаянное. —...зачем мне? — Дотторе действительно не понимает, крючковатые пальцы до треска ниток сжимают ткань свободной домашней рубашки. Осознание огревает оплеухой. Самой болезненной из всех, что он пережил, — проблема во мне... Не спрашивает — утверждает. И задыхается собственным выводом, отчасти потому что ему не следует опровержения, хотя бы лёгкого покачивания головы. Даже измученная улыбка с губ спадает. Лоне просто молча наблюдает за ужасом в обожаемых глазах. Колени косят, он рушится на колени, сжимая в обеих руках тёплую ладонь, целует беспорядочно и пытается снова заглянуть в глубину морей напротив. Они штормят и воют ветра, не суля ничего хорошего. У них нет будущего. — Прости, я не хотел, чтобы ты... — «плакал из-за меня» не давится наружу, так и оставаясь подвешенной петлёй в тишине кухни. — Я знаю, что ты не со зла, но я так больше не могу, Доте. Я могу бесконечно говорить о том, как мне нравится, а как не нравится — ты всё равно не поймёшь, — Панталоне вздыхает устало и откидывается на спинку, даже не пытаясь вырвать руку или гладить чужие пальцы. Он просто смотрит, вздох за вздохом убивая партнёра. — Я постараюсь, я научусь, я сделаю всё, что могу, я... — он задыхается, тело сотрясается в беззвучной истерике, — я люблю тебя... — Ты не любишь, а зависим и пытаешься утянуть меня за собой, — Панталоне вздыхает и поднимается аккуратно, старается не смотреть и силой воли давит желание опуститься на пол и обнять столь дорого человека. Ему нельзя, он знает и зубами скрипит, но делает, как нужно. Дотторе сидит сломанной куклой, как заведённый наблюдая за наброшенной на плечи шубой, слушает тихие щелчки застёжек. Лоне не прощается, не обещает снова встретиться и не чмокает в губы, желая хорошего дня. Он уходит молча, хлопает входная дверь. Доктор долго ещё не двигается, уставившись мёртвыми глазами в одну точку в ожидании чуда, того что мужчина вернётся и скажет, что всё это — большая глупая шутка. Но никто не приходит ни спустя час, ни спустя два и три. И приходится подняться, роботом пойти в ванну и только тогда он видит, что в первые в жизни плакал. Так же, не издавая и звука, будто боялся сбить атмосферу, рассеять запах дорогих духов, витающий в воздухе. Дотторе стирает со щёк мерзкие дорожки и умывается, растирая щёки до красноты. Он хочет отрезать себе язык и желательно обе руки, чтобы не было и шанса...банкир никогда не полюбит инвалида. С этой мыслью перебирает ногами в сторону своего кабинета. И правда находит психотерапевта, вскрыв парочку старых знакомств. Доктор записывается на завтра, оглянувшись на часы, показывающие два ночи. Руки трясутся, отказываясь усмиряться после двойной дозы успокоительных. Сердце убивается о рёбра, а Дотторе кажется, что он задыхается каждые несколько минут. Противные часы оттикивают четыре утра, рассветные лучи медленно ползут по полу. Кровать непривычно пустая и такая холодная, что ни три грелки, ни температура в комнате в тридцать градусов не помогает. Доктор распахивает окна и тянется к телефону, молча смотря на пустой экран. Конечно, ему никто не звонил. Может ему стоит? Знакомый номер набирается пальцами вслепую и он уже почти нажимает на вызов, но морщится, выключая. Нет, Панталоне точно не хочет просыпаться в четыре утра от его звонка. Решение не спать вовсе принято строго по обстоятельствам бездействия снотворного. Дотторе приведением шатается по пустой квартире, обнимает чужие вещи, но больше не плачет, организм вылил всё, что было ещё вечером. Даже спускается в лабораторию и рассеянно смотрит на все склянки. Когда это всё стало таким скучным и бесполезным? Он разбивает несколько колб и усердно мешает в стопе отменный яд для себя, который после приготовления летит в мусорку. Звенит будильник — пора на приём. Врач у врача мнётся в большом мягком кресле. Располагающая улыбка не спасает положение. — Если вам некомфортно могу предложить чай и... — мужчину не щадно прерывают нервозно вздёрнутой рукой. — Нет, чем быстрее начнём, тем быстрее закончим, — сглатывает накопившуюся слюну и смотрит упорно в пол. Дотторе не знает зачем он здесь, что ему говорить и стоит ли. Ведь он может легко соврать Панталоне и у них снова будет всё...стоит вспомнить пару грустных глаз и доктор прекрасно понимает, что не сможет. И так, он начинает свою исповедь: — Моему партнёру доставляет неудобство то, что я не могу понять его чувства. Но я действительно не понимаю, что он хочет услышать, когда говорит об этом всём. Я никогда не чувствовал такого, как я могу понять? Я прочитал томы по психологии, но я всё ещё не понимаю, это ведь всё действие гормонов и по всем параметрам он должен любить меня. В расставании нет никакого смысла, правда? Ведь если люди любят друг друга, то они встречаются. — Он может любить вас и хотеть расставания, потому что отношения с вами это слишком болезненно для него. — Болезненно? Я не бил его никогда, что здесь... — В психологическом смысле. Ему сердцем больно, внутренне. — Но у него не больное сердце, я проверял совсем недавно, — Дотторе уверенно качает головой. — Метафорически. У вас никогда не болело сердце? — Нет, я здоров, — и речь вдруг прерывается, доктор хмурится воспоминаниям, — вообще-то...вчера. Вчера вечером. Мне кажется это был эпизод тахикардии. — Что вы чувствовали? — мужчина оживляется, готовится записывать. И Дотторе рассказывает. Он никогда в жизни не говорил так долго, как тогда. Все его заметки исписаны новыми рекомендациями. Календарь на кухне заполняется датами регулярных сеансов. Панталоне не звонит и не пишет, они молчаливо наблюдают друг за другом из газет и продолжают хвалить, только теперь от имени анонимов. Иль на пороге роскошной резиденции с дурацким букетом свежих васильков. Потому что они, как его глаза. Он обошёл десятки магазинов с самыми изящными букетами и банкиру бы определённо подошло что-то такое, но специалист сказал: «Ему не нужны ваши деньги, ему нужны вы». И Дотторе надеялся, что это так. На пороге босой Лоне, в знакомой растянутой кофте, что насквозь пропахла медикаментами. Сердце щемит, выброшенный рыбой он открывает рот в попытке выдавить наизусть заученные фразы, но не может совершенно ничего перед ним, сконфуженно протягивая букет. Охрана с открытыми улыбками наблюдает. Панталоне шикает на них и снова возвращает взгляд к цветам, принимает в свободные руки осторожно, боясь смять нежные лепестки с капельками росы. — Ты сам..? — взгляд на маленькой записной книжечке в кармане пиджака. — Да, я... — Дотторе неожиданно находит в собственных пальцах подарочный пакет и чопорно протягивает его в занятые руки, спохватившись перехватывает и уже открывает рот с заготовленным текстом на языке, но Лоне не щадит. — Пойдём. И они заходят. Доктор стрелой убегает в ванну, по тысяче раз поправляя вьющиеся прядки вокруг лица, после перешёл на пиджак. Тут уже хозяин дома не выдержал: — Тебе виски или коньяк? — Мне нельзя, — Дотторе возвращается в коридор, теребя застёжку дорогих часов. Это совет от всё того же. Простой браслет не пошёл бы к образу, пришлось заменить. — Закодировался что ли? — Панталоне моргает пару раз и склоняет голову к плечу недоумённо, держа в обеих руках по бутылке. Цветы напиваются водой в резной вазе на кухонном столе. — Нет, я на успокоительных, — это признание даётся с трудом и почти шёпотом, что финансист хмурится, разбирая фразу, а потом вздёргивает брови. Вопрос виснет в воздухе. — Я пошёл к психотерапевту. — О, — Панталоне кивает как-то дёргано и ставит обе бутылки обратно, переходя на чай, — и как? Его голос скомканный, неуверенный. Мужчина поворачивается спиной, занимая руки чайником. Дотторе разглядывает сплетения шерстяных ниток, улыбка — нежная, неверующая — осознание, что он такой только с ним. — Хорошо, было, — пальцы шелестят страницами потрёпанной записной книжки, — пять приёмов. Я многое понял и пришёл просить о шансе, — не говорит — читает. И Панталоне отнимает все наработки, смотрит насмешливо в самую душу, ждёт истинных слов. — Я тебя люблю, — скрипит дубовый стол под натиском рук, но Дотторе выдерживает игру, не отрывая взгляда от чужих глаз. Молчат немного, пока банкир не улыбается сытым котом. И плечи опускаются и слова больше не грузы, а дышать оказывается всегда было так легко. И теперь они говорят обоюдно. — О чём задумался? — Панталоне треплет непослушные волосы, чмокает в щёку скорее по привычке, чем от большой надобности. — Да так, — Дотторе, вздрагивает, отмирает, ведёт плечами, сбрасывая пережитое. — Спать пора, — банкир говорит в самое ухо, прикусывает мочку без явного намёка — они оба слишком устали. Доктор кивает размеренно, начисто забывая про материалы под стёклышками. Тянется вперёд для объятий и тычется холодным носом в шею. Поднимаются в обнимку по высокой лестнице и каждый раз ступни почти соскакивают, но пара крепких рук удерживает от падения в глубинную черноту. Дотторе глубоко целует, видя символизм во вскрытых воспоминаниях, благодарит за всё подряд и старается улыбнуться помягче, понежнее. Лишь бы он понял всё сразу. А Лоне больше не нужны слова, он чувствует гораздо больше в прикосновениях, в подаренных вещах, сделанных в глубине обширной лаборатории, в их обручальных кольцах и первом письме, написанном доктором от руки, со множеством правок и зачёркиваний, с его живыми мыслями и выложенным внутренностями, с его сердцем, переполненным надеждой на будущее. С его любовью, которую не поняли оба. Но теперь...теперь их пальцы сплетены, пока по полу ползут рассветные лучи, а меж тел ворочается кудрявый мальчишка с зарёй в глазах.