Somnus

      У Альбедо есть дом. Разумеется, обычно такие детали не требуют озвучивания, ведь ничего необыкновенного в наличии у человека места, куда он может вернуться — с работы, из путешествия, после встречи — нет. Однако в случае с алхимиком многие привычные простому люду вещи приобретают новые очертания, идут особым, не-своим чередом, а слабые попытки разглядеть в мальчишке заурядность так и остаются всего лишь попытками.       Работа и эксперименты, путешествия и сбор образцов, ведение дневников, контакты деловые и не очень — это занимает почти все двадцать четыре часа из суток, и жители Мондштадта давно привыкли видеть господина алхимика решительно движущегося то за стены города, то к своей мастерской.       Возможно, они потеряли бдительность. Возможно, еë у них всегда было в недостатке, да только Альбедо так и не был замечен на коротком пути от лаборатории до невзрачного домишки со скрипучим крылечком и изрядно стесняющими стенами.       Алхимик и правда не испытывал нужды в месте для отдыха: помещение преимущественно использовалось в качестве хранилища для одежды, некоторых книг и разных мелочей, которые, кажется, у людей обыкновенно занимали место не только на полке, но и в сердечных глубинах души. Места вполне хватало для многофункционального стола — с дюжиной ящиков и парой потайных отделений, — служащего заодно и раковиной, платяного шкафа, печи и узенькой кровати, внимания которой уделялось не более, чем запылившимся полупустым полкам по периметру спаленки. Небольшим, но обязательным дополнением существовали и ванная комната с кухонькой — таким образом мы получаем стандартный набор для безбедной уютной жизни.       Только в последнее время с молодым гением творится нечто из ряда вон, что-то, истоков чего он и сам не понимает, не может сопоставить существующий момент и будущий результат всего действа... Результата, кажется, и вовсе не предусмотрено для таких порывов чувств и эмоций, когда тело, ведомое неосязаемым, но самым верным проводником, несëт своего обладателя к ближайшему озерцу или на другой конец региона ради цветов.       Альбедо и сам не заметил, когда в нëм проснулся настойчивый интерес конкретно к этим представителям флоры Мондштадта — к лилиям калла. Они притянули его искушëнное внимание даже на вид хрусткими лепестками, упругими стеблями и до одури свежим ароматом с горчинкой. И в тот момент ему оказалось мало лишь запечатлеть невинную картину на холсте, сердце потребовало забрать их и впредь держать поближе. В роли "поближе" и был избран малообжитый домик, где отныне на всех пригодных для того поверхностях возвышались вазы или менее эстетичные, но столь же практичные стеклянные банки с регулярно сменяемой водой и, собственно, лилиями.       Маленькое увлечение быстро начало выходить из-под контроля, когда цветы начали появляться на подоконниках, полу, кровати и немыслимым образом поддерживали свой пышущий здоровьем вид без предоставления им живительной влаги. Они словно питались исключительно вниманием алхимика, и внимания этого было в избытке: лилии сверкали на свету звëздными сердцевинками и набирались силы, рассыпали всюду пыльцу и дурманили голову алхимика больше и больше.       Вот только несчастный мальчик, сколь ни взывал к нему голос разума, не мог избавиться от своей одержимости. Ведь дело было уже вовсе не в лилиях... А в том, к кому они его исправно приводили, с кем сталкивали и из-за кого сердце билось в костной клетке как заполошное — необыкновенное, незнакомое, впервые распробованное чувство юной влюблëнности.       В эту ночь Альбедо не устоял перед соблазном ускользнуть из рабочего кабинета прямиком в собственноручно облагороженную цветочную обитель. Лилии, наверняка очарованные дарованным им вниманием, как никогда прежде сияли тонкими лепестками и исправно вытесняли из комнат кислород, заместо него наполняя воздух изящным, понемногу сводящим с ума запахом. Быть может, у цветов этих был разум сирен-обольстительниц, что против воли самого Альбедо звали того к себе, а он и не ведал, он только продолжал охапками сносить прохладу и свежесть озëр в квартирку, твëрдой рукой подписывая себе приговор. И сейчас он вновь переступал порог — уже по-настоящему — дома, окунался в привычный пьянящий аромат и в пару широких шагов добирался до спаленки.       Шаг Альбедо замедлился, по мышцам стремительно разлилась тягучая истома, вынудив остановиться в благоговении перед раскинувшемся напротив алтарëм. Ложе, некогда прозябающее бесконечными днями-ночами без человеческого тепла, ныне было застелено ослепительно-жемчужными в свете полной луны простынями, которые точно пытались походить своей незапятнанностью на россыпью заполонившие всë свободное пространство лилии. Цветы лежали на одинокой аккуратной подушке, терялись в складках пухового одеяла, выглядывая игривым хрупким лепестком и рассыпаясь пудровой пыльцой.       Алхимик наконец заметил, что затаил дыхание на слишком долгие секунды и прерывисто выдохнул, не сводя глаз с будто бы подсвеченной, обозначенной самим ночным светом кровати. Следуя заученному наизусть за последнюю неполную неделю ритуалу, что сам собой сформировался, да так и прижился, одобренный и позволенный самому себе юным мастером, он едва не торжественно проплыл по густеющему да мягчающему воздуху, намëтанным движением стягивая перчатки с изящных рук и плащ с узких плеч. Педантично, да не очень, сбросил часть одежды на подвернувшийся под руку стул, не замечая, как перчатки соскальзывают на пол, на те же вездесущие лилии, что охотно приняли подношение и обязались сохранить в чистоте. Оставшийся путь был преодолëн на цыпочках и завершился падением на оба колена перед главной частью цветника, тогда как руки и грудь легли на кровать, а подбородок умостился поверх ладоней. Матрас чуть прогнулся, и цветы, воспользовавшись шансом, будто бы единственно силой гравитации подтянулись поближе ко рдеющему, совсем ещë по-мальчишески припухлому лицу, обдавая горячащуюся кожу долгожданной прохладой и обласкивая шëлком лепестков. Позолоченный сок проступил в сердцевинках лилий, и Альбедо зачарованно наблюдал, как тот сияет и блестит звëздной пыльцой, так странно заполоняя весь обзор, будто проникая под самые веки и обволакивая глазные яблоки волшебной росой.       Альбедо нехотя проморгался, сбрасывая поволоку и вновь возвращая ясность видения, и аккуратно сдвинул цветы в стороны от себя. Часть кровати оказалась освобождена, и алхимик немедля избавился от оставшейся одежды и белья, в этот раз оставляя их прямо на полу, и торопливо забрался на ложе. Одеяло, и без того давно сбитое в неопрятную кучу за ненадобностью, немилосердно оттолкнули к изножью. В нëм никогда не было нужды, тем более нет и сейчас: тело колотило в лихорадке, справляться с которой удавалось лишь помощью полюбившихся цветов и их неестественно морозных лепестков.       Под головой и конечностями похрустывали до отказа набитые льдистой влагой лилии, впрыскивая в спëртый воздух очередную порцию терпкого аромата, когда Альбедо сделал вдох полной грудью и обмяк всем телом, смежая веки, складывая ладони на нижней части живота, готовясь привычно скоротать остаток ночи до нового подъëма.       С окна веяло свежим сквозняком, мало-мальски разбавляющим жар комнаты, за стенами города шумели глубокие воды, а за стеной более близкой, что разделяла две комнаты квартиры, зарождались незнакомые шорохи и скрипы половиц. В дом проникал кто-то не то чтобы посторонний, но явно не способный назвать сию обитель собственной, как не способный и похвастаться наличием ключей: оригинала ли, дубликата. Просто кто-то, заимевший привычку безнаказанно пользоваться вечно открытыми — как он был твëрдо уверен: именно для него, — дверьми и полюбивший заглядывать в удивительный цветник в ту или иную свободную минуту. Как полюбивший и находить юного алхимика на улицах города, в библиотеке, в лесу через мост, у озëр с теми самыми лилиями... Много где ещë: тропинки их судеб словно нарочно пересекались, сплетались, медленно, но верно связываясь в плотный клубок.       Интерес был обоюдный — это было очевидно благодаря ответным взглядам вслед, которые будто бы должны были остаться тайными, незамеченными. И мужчина, изначально прилагавший некоторую настойчивость и силу ради нахождения своей цели, совсем скоро отдался течению, которое как ни странно привело его к порогу домика, в котором и отсыпался ночами паренëк. А затем последовали ночи, наполненные оглушающей сонной тишиной и прошитые благородным горьковатым ароматом лилий, где существовали двое: один, спящий глубоким спокойным сном, и другой, сторожащий, любующийся, боготворящий...       Приглушëнные шаги подобрались к порогу комнаты, где звук их стих почти полностью, и в проëме застыла высокая фигура. Торс обозначился светлой, отражающей лунный свет рубашкой свободного кроя с рукавами-фонарями и половиной выпущенных из петель пуговиц. Туго затянутый корсет глубокого королевского синего цвета, узкие брюки и босые ступни, предусмотрительно освобождëнные от слишком грязной для этого места обуви. Аккуратно уложенные волосы, отсутствие привычных украшений и аура уверенности и извечной игривости— Кэйа, разумеется, из раза в раз готовился ко встрече, даже будучи уверенным в том, что произвести впечатление на паренька не предоставится возможности.       На мгновение залюбовавшись открывшимся видом: обнажëнное тело в лилиях и холодном лунном молоке вызывало мысленные ассоциации с драгоценными камнями, жемчугом, мрамором, мелом, — Кэйа преодолел жалкие метры до кровати, где, потеплев и смягчившись в лице окончательно, присел на край. Правое бедро коснулось бока спящего принца, рука, ровно так же примагниченная, с трепетом коснулась чужих ладоней и живота под ними. Тончайшая молочная кожа, виднеющиеся под ней ручейки вен, нежные волоски от запястья по предплечью — контраст к ладони с более длинными изящными пальцами, смуглой коже и очевидному напряжению из-за сдерживаемого желания хватать, сминать, забирать и прятать. За несколько ночей успелось визуально изучить аккуратное безупречное тело, высечь каждый его изгиб на подкорке сознания, иногда дополняя впечатления прикосновениями там и здесь... Когда всë дошло до степени помешательства, отступать было уже поздно, и Кэйа принялся всерьëз вынашивать планы по похищению на тот случай, если их флирт-игра в гляделки не разрешится сама собой логичным продолжением в виде сближения.       Обхватив чужое запястье кольцом пальцев, Кэйа поднëс то к губам и оставил на нежной коже, под которой отчего-то сбивчиво и быстро-быстро трепетал пульс, поцелуй, и ещë один, и ещë, перемежая их с прикосновениями языка и то спускаясь до локтевого сгиба, где особенно нравилось прихватывать зубами, то обласкивая внутреннюю поверхность ладони. Подобные дерзости, мужчина знал, не способны вырвать принца из сна: тот никогда не подавал и намëка на пробуждение, словно втянутый пóрами аромат цветов блокировал восприимчивые нервные окончания, должные бы донести до своего хозяина, что ему грозит опасность...       Кэйа собирал жадными губами вкус мальчишеского тела, его запах и запах цветочной пыльцы, слышал, как сбивается собственное дыхание и насильно отстранялся, страшась просто-напросто наброситься, разбудить и поставить перед фактом: никто не выйдет из дома минимум до того момента, пока маленький златовласый ангел не признаёт заявленные на него права. В сердце ещë теплилась надежда на неспешное постепенное развитие отношений, на возможность смаковать цветущие чувства, подмечать новые искры в глазах напротив, становиться причиной нежного молодого румянца на чужих щеках в ответ на самые малые проявления внимания. Пальцы разжимались, возвращая ладошки в прежнее положение на живот и находя себе новую забаву: чертить самыми подушечками линии по наружней поверхности бëдер, изредка останавливаясь на ямочках под коленями.       Кэйа смотрел, не моргая, на спящее раскрасневшееся лицо, на неровно вздымающуюся грудь, на вездесущие бутоны... Неожиданно раздражался и тянул руки к цветам, небрежно смахивал их с подушки на пол, отирал вспотевшее лицо от въевшейся пыльцы и приглаживал светлые волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Лилии были здесь всегда, эту маленькую безумную деталь мужчина заметил и принял, вот только количество их ныне превышало все пределы. Очевидно, они начинали действовать на алхимика неблагоприятно, понемногу расплавляя его сознание, взамен одаривая приятными ощущениями. Яркие запëкшиеся губы, сбитые ритмы сердца и дыхания и повышенная температура свидетельствовали о необходимости вышвырнуть плотоядные цветы куда подальше как ради благополучия юного ангела, так и для избавления Кэйи от необъяснимой ревности. Он, пожалуй, был благодарен им за содействие в их с Альбедо сближении — искренне думалось, что содействие действительно было, — но теперь нужда в них отпадала.       В эту же секунду лилии немилосердно полетели на пол, в углы комнаты, обиженно похрустывая мясистыми лепестками и испуская последние дозы аромата. После того, как постель была полностью очищена, мужчина придвинулся поближе к пылающему лицу, отвëл с мокрого лба волосы и накрыл прохладными ладонями лицо, забирая лишний жар и даруя спасающий холод. Огладил щëки, спустился на шею, плечи, наклоняясь близко-близко, чтобы слышать, как дыхание успокаивается...       Небо светлело, а к ночной тишине начинали примешиваться звуки ранней городской жизни, когда Кэйа боролся со сном, расположившись полусидя на чужой кровати и привалившись к изголовью спиной, обнимая Альбедо и оглаживая того по спине. Мальчишка всë ещë спал: лëжа на чужой груди и вцепившись в ткань рубашки на теле под собой. За последние часы сон стал только глубже и здоровее — морозные прикосновения и распахнутое настежь окно способствовали снижению температуры и выветриванию из организма цветочных токсинов. Мужчина не мог позволить себе заснуть и терзался выбором между очередным побегом и столкновением с предметом обожания. Разномастные "вдруг" да "если" подтачивали нервы и решимость, тогда как с другой стороны стенал внутренний голос и тянуло от тоски в груди. Он продолжал бездумно зарываться пальцами в густые светлые волосы, гладить чувствительную кожу, дурея от тяжести желанного тела, из-за чего невольно дышалось осторожнее, лишь бы не потревожить покой спящего. Продолжал и невидящим взглядом сверлить непроглядную темноту дверного проëма, пока веки наливались свинцом, а голова уходила под толщу дремоты, когда почувствовал на себе взгляд. Не испуганный, не смятëнный, но твëрдый и более чем решительный для того, кто ещё минуту назад крепко спал... а спал ли?       Кэйа в мгновение перевëл взгляд вниз, на так и не поднявшееся лицо, что по-прежнему льнуло щекой к груди, и наткнулся на ясный осмысленный взгляд без тени былого опьянения и помутнения. Такой яркий, блестящий, с широким зрачком, но совершенно точно трезвый и бодрый. Альбедо, вероятно, уже какое-то время не спал и успел оценить ситуацию, пока его живая подушка мысленно парила на границе мира материального и воображаемого. Успел оценить и, не смутившись и даже не удивившись, принял ситуацию как данное, как самый верный исход их игры... Либо посчитал увиденное плодом воспалëнной психики и смирился со своим безумием.       Алхимик пришëл в действие неожиданно быстро для опешившего Кэйи: он подался вперëд и вжался губами в шею, чуть выше кадыка, затем подтянулся на руках и совсем невинно клюнул губами в подбородок, пока ладони отчаянно цеплялись за ворот чужой рубахи, а колени сдавливали бока "пленника". Он походил на воинственного зверька, схватившего добычу на порядок больше него самого и теперь озадаченного тем, как бы ту не упустить. С его губ сорвалось торопливое, хриплое и очень взволнованное:       — Не уходи! Стой. Будь здесь... — боясь, что человек перед ним растает иллюзией, а потому только крепче сцепляя пальцы на одежде, ненароком прихватывая щипками и кожу. В ответ на это Кэйа прояснялся в сознании и, отказываясь медлить, клал ладони мальчишке на поясницу и спину и вжимал в себя что есть силы. Ему бы не пришло в голову куда-то уйти. Ему бы не пришло в голову отступать теперь, когда его раскрыли и когда лазурные омуты напротив полыхали решимостью. Когда...       Альбедо распрямился, чтобы оседлать чужие бëдра, выпустил ткань одежды из рук и проскользил ладонями вниз, где принялся задумчиво наглаживать верхний край корсета. Весь его вид источал сосредоточенность, в глубине же души он всë ещë сомневался в реальности происходящего, воспринимая ситуацию как сон. А во сне, как известно, человеку всегда щедро предоставляется вседозволенность наряду с возможностью не думать о последствиях и подстраивать окружение под свои желания...       Кэйа дышал через раз, не двигал ни единым мускулом и только неотрывно наблюдал за невероятным зрелищем, страшась прекращения. Его ангел вëл себя совсем не так, как должен был, обнаружив в своëм убежище постороннего, он действовал твëрдо, пусть и несколько неловко, прекрасно осознавая, что перед ним его давний знакомец и партнëр по затянувшимся гляделкам. С другой стороны... Нестандартное поведение всегда было присуще юному мастеру. И чем дальше, тем интереснее было узнать, на что ещë способен неопытный, но жадный до знаний мальчик. Любопытные руки, вдоволь исследовав твëрдый корсет, щекотливым порханием переместились на несколько сантиметров выше, к двум застëгнутым пуговицам на рубахе, что стойко держались и хранили остатки чести развязного капитана. Ловкое движение пальцев — и разрез становится сильно шире, хотя полы рубашки всë ещë остаются под корсетом. Альбедо прерывисто вздыхает, словно сам не ожидал таких последствий своего действия, но касается смуглой кожи, неожиданно горячей на груди. Исследуя, добираясь до мягких пятнышек сосков, с которыми обходится особенно нежными прикосновениями, Альбедо совсем упускает момент, когда проваливается в своë увлечение с головой и начинает нетерпеливо ëрзать на вот этом тоже не шибко терпеливом человеке под ним. А человек тот, порешив, что дал достаточно времени на самоволие, и готовый брать причитающуюся ему часть, оттолкнулся лопатками от изголовья, вжал молодое тело в себя, но лишь для того, чтобы в одно движение поменяться позициями и уложить свою драгоценную находку на спину и нависнуть над ней. Не отводя взгляда, не увеличивая расстояние даже на пару сантиметров, с самой искренней нарастающей влюблëнностью в лице он с нажимом провëл ладонями от плеч по бокам, бëдрам, икрам к самым ступням растерявшегося и малость протрезвевшего принца. Его колени так и оставались согнутыми и теперь сжимали уже талию мужчины, чему последний был вновь и вновь до безобразия рад. В нëм пробуждались пристукнутые было нахальство, игривость и хищничество.       — Господин алхимик изволит показать мне одну из своих никем не виданных сторон? Почту за честь, вот только для начала мне хотелось бы приласкать тебя, мой совершенный. И, разумеется, я ни за что не планирую оставлять тебя. Ни одного, ни с кем-либо другим, пожалуй, ближайшую вечность... — Голос стих до вкрадчивого шëпота на самое ухо, умолк вовсе — многозначительная пауза-точка, предназначенная для лучшего усвоения только что услышанного — и не удержался от дополнительной, лишней, как показалось вздрогнувшему Альбедо, горсти слов: — А мне, знаешь, льстит твоя реакция в ответ на прикосновение к моей даже не самой... интригующей части тела. До этого мне никогда не везло застать тебя таким разгорячëнным...       Кэйа выразительно скосил глаза вниз, упиваясь запоздавшим стыдом принца, которому, предупреждая любую возможность, захватили коленки в тиски пальцев во избежания замыкания Альбедо в себе и своих тонкокостных конечностях. Развели ноги в стороны, не сильно упорствуя: мужчина вовсе не хотел спугнуть или травмировать, и движения его оставались обожествляюще-мягкими. Огладили вспыхнувшее, но заражающееся интересом и удовольствием лицо взглядом и искренне, так, чтобы ни секунду не усомниться, пообещали:       — Сегодня — только наслаждение для тебя, мне очарование. Не напрягайся и, если ты сможешь поверить в нечто подобное и оно тебя успокоит, вообрази, что тебе снится один из самых прекрасных снов, где ничто не способно навредить...       И Альбедо расслабился. Мышцы вдруг обмякли под воздействием теплоты голоса и умиротворения и заботы, что поселились в сапфирно-синем взгляде напротив. Все защитные механизмы и рефлексы отключились, и алхимик, без промедления доверив всего себя в эти уже вовсе не чужие руки, прекратил попытки свести ноги, в награду получая до одури приятные поглаживания под коленками и по внутренней стороне бëдер. Разомлев, он спрятал поплывший взгляд за ресницами и почувствовал дыхание на своих губах. Тëплое и влажное, оно без малейшего давления заставило губы раскрыться, а маленький язычок — пропорхать сначала по нижней пересохшей от недавней лихорадки половинке, а затем...       Так и не смочив верхнюю, оказаться пойманным потерявшими терпение губами другими, жадно сминающими и засасывающими мягкую упругую плоть. Мужчина лизал, кусал, отстранялся и просил открыть рот, открыть пошире, показать язык... Чтобы с особенным удовольствием накрывать тот своим и ласкать без соприкосновения губ. На это мальчик снова возвращал на скулы стыдливую красноту, но ослушаться — не ослушался ни разу и исправно разрешал пробовать себя на вкус, проникаясь чужим помешательством и понемногу усваивая правила их новой игры. Кэйа же, осчастливленный очаровательным послушанием, отвлекался от губ и приникал к вискам, ушным раковинам, мочкам; выцеловывал и их...       Альбедо открывал для себя, что на его теле до неприличия много чувствительных мест, что сиплыми вздохами и дрожью он не отделается, что стоит бесстыдному языку пойти дальше, то алхимик либо тут же сойдëт с ума, либо...       Видя, что подобного напора долго не выдержат и что всë может закончиться так спешно, Кэйа с трудом, но оставил зацелованные, влажно блестящие и манящие уши и ещё раз поцеловал в губы. Подался назад и сел на постель: ноги Альбедо при этом продолжили покоиться на его бëдрах, а пылающая промежность оказалась совсем не далеко от живота, неуместно — и нечестно, учитывая полное отсутствие одежды на мальчишке — утянутого крепкой тканью. Смуглые руки дразняще прошлись по бëдрам, животу, пощекотали бугорки тазовых косточек и остановились в области паха. Большие пальцы будто в издëвке подбирались круговыми движениями к основанию небольшого аккуратного члена в обрамлении завитков светлых волос и, из разу в раз доводя мальчика до нетерпеливого движения навстречу, отступали.       Алхимик скулил, закусывал губы, кидал обиженно-злобные взгляды и тянулся самостоятельно довести себя до пика — ведь ему было обещано, так почему вместо того он теперь терпит такое?.. Но руки отталкивали, заводили за голову, в конце концов грозились любым доступным образом связать. Грозились шутливо, но Альбедо притихал и принимал вид настораживающий: лëгкий прищур глаз и поджатые губы наталкивали на мысли о вынашиваемом плане ответных действий...       Вдоволь наигравшись и налюбовавшись на гибкое тело, мужчина склонился и вжался губами в плоский живот с едва очертившимися мышцами. Лизнул ямочку пупка и принялся толкаться внутрь. Когда сверху послышался задушенный всхлип, а в бок врезалось чужое бойкое колено, усмехнулся, закинул возмутившуюся ногу себе на плечо и спустился ниже. Напряжëнный член истекал прозрачной смазкой, краснел припухшей головкой от невозможности излить семя, и Кэйа, сглотнув набежавшую в предвкушении слюну и смочив губы языком, в благоговении поцеловал влажное навершие.       Тело под ним дëрнулось особенно сильно, а закинутая на плечо нога ударилась пяткой куда-то под лопатку, но мужчине было не до этого: он наконец дорвался до вожделенного плода и не собирался останавливаться. Левая его рука, пройдя под дрожащим бедром, легла поперëк живота мальчика и пригвоздила того к постели во избежание излишне пылких брыканий, а пальцы правой обняли горячую плоть. С нажимом заскользили вверх и вниз, то высвобождая некрупную головку из-под крайней плоти, то снова накрывая и стараясь выдавить побольше смазки. Кэйа увлекался, неотрывно наблюдал за прозрачным соком, что постепенно размазывался по его пальцам, вновь целовал ствол от щëлочки уретры до основания.       Ощущения Альбедо обострились, его колотило от желания вжаться в этот жадный рот, вбиться внутрь по мошонку и стереть со смуглого лица блаженное выражение вконец отупевшего от похоти лица, но как только он решился осуществить задуманное, мужчина отодвинулся, покачнулся и потянулся к своей ширинке.       — Вижу по твоим голубопламенным глазам, что ты вне себя от нетерпения, мой ненаглядный Альбедо... Кажется, ещë немного, и ты просто-напросто трахнешь меня, перевернув с ног на голову мои ожидания. Что же... Я не позволю тебе сделать это тем способом, какой ты мог сию же секунду вообразить, но... — Мужчина расстегнул молнию, приспустил бельë ровно так, чтобы высвободить тëмный, стройный и на порядок более длинный, чем у мальчишки, член, и неторопливо наглаживал его, пока наклонялся обратно к заждавшемуся текущему пенису. — Давай, мой прелестный, используй мой рот на своë усмотрение. Я видел, как ты терял рассудок от наших поцелуев и как возбуждался от прикосновений моего языка... Верь мне: я бы хотел познакомить каждый уголок твоего тела с ним, вот только... Сейчас, в наш первый раз, я не продержусь долго... Отпусти себя и не сдерживайся, сокровище.       Кэйа опустился грудью на кровать и закинул уже обе ноги себе на плечи, не сводя взора с лица впереди. Розовые щëки, распахнутый рот с припухшими губами, поплывший взгляд широких зрачков...       Мужчина было побоялся, что его слова не были не то что восприняты — не были услышаны! Но молодой гений хранил разум незамутнëнным даже в такую секунду: руки его — узкие ладони с удивительно цепкими и крепкими пальцами — обхватили чужую голову, для верности сжав в кулаках длинные ухоженные волосы. Не долго думая, Альбедо подтянул ухмыляющееся лицо поближе к паху, и в ту же секунду едва не разжал пальцы, изгибаясь в пояснице. Нахальный язык, не став ждать главного блюда, широко мазнул по напряжëнной мошонке, после чего губы забрали в огненно-влажный рот одно из яичек. Язык твëрдо вжал упругую плоть в нëбо и пощекотал кончиком снизу, задевая чувствительную точку.       Мальчишеские ноги рефлекторно зажали голову между ними, ещë теснее вдавливая довольное лицо в промежность, а пальцы рук судорожно потянули за тëмные волосы. Всë хрупкое тело натянуло струной, и Кэйа успел среагировать: за пару мгновений поймал запульсировавший член в рот, насладился до упора и именно тогда почувствовал тугую струйку, что ударила в глотку.       Пока мальчик невольно рвал его волосы и хрипел-стонал в потолок, Кэйа, не выпуская постепенно опадающий член изо рта, сглатывал дарованное ему семя, вылизывал головку и таранил кончиком языка особенно чувствительную сейчас дырочку уретры.       Руки Альбедо разжались и обессиленно рухнули на кровать. Ноги лениво скатились с плеч, и тогда Кэйа нехотя отпустил измученную плоть, ещë один раз прошëлся языком по всей длине, размазывая остатки спермы, смешанной с собственной слюной. Поднялся на коленях и пристроился так, чтобы прижать свой ещё возбуждëнный член к обмякшей мокрой плоти. Двинул бëдрами, обтираясь, и, помогая себе рукой, принялся надрачивать оба органа. Мужчина был слишком заведëн: от вкуса, что продолжал храниться на языке, от влажных звуков отирающейся друг о друга кожи, от вздохов-стонов его персонального принца, от его же взгляда, прикованного к его безобразничающей руке...       Кэйа излился быстро, обильно брызгая на чужой лобок, придушенно выстанывая заветное имя и бесконечные скомканные признания и излишне сильно стискивая оба члена, из-за чего Альбедо снова поскуливал, но уже недовольно. Выдавив остатки спермы и размазав еë по яичкам молодого принца, мужчина приблизился к усталому лицу и, прихватив остренький подбородок рукой, надавил так, чтобы губы разомкнулись. Алхимик не возмущался, он был расслаблен и очарован и не стал противиться, когда на его язык лëг вкус его самого, странный и неожиданный, но не вызывающий отвращения.       Нацеловавшись вдоволь, мужчина повернул податливое тело на бок и вжался в него со спины. Его руки крепко обвивали поперёк груди, а шею опаляло ровным дыханием, временами перемежающимся слабыми поцелуями и шёпотом: «Не уйду... Не отпущу.»       Альбедо заснул под ощущение обволакивающей умиротворяющей прохлады, так и не поймав момент, когда исчез влажный жар живого тела и тяжесть рук на груди.