Моя Атлантида (My Atlantis)

Цзинь Лин не был приятной личностью. Начиная с его первого воспоминания из приюта, когда ему было восемь лет – он был упрямым, резким и неблагодарным. Они называли его избалованным и грубым. Другие дети не хотели играть с ним, потому что он смотрел на них свысока и отказывался делиться своими игрушками. Воспитатели качали головами и говорили ему, что его никогда не усыновят, если он не научится быть приятнее. В конце концов они просто оставили его в одиночестве, потому что было проще притворяться, что его не существует, чем иметь дело с его язвительным языком и ужасным поведением. И Цзинь Линя это устраивало. Он ни в ком не нуждался. Даже его собственные родители решили, что он им не нужен. Он просто появился в лихорадке и полуживой на ступеньках пожарной части, без воспоминаний, без ничего кроме идиотского серебряного колокольчика, заткнутого за пояс, как извинение от родителей, которые даже не удосужились вырастить своего ребёнка. Ещё в раннем возрасте Цзинь Лин решил, что люди бесполезны. Он не хотел, чтобы его усыновили. Он не стал бы натягивать на лицо притворную улыбку и делать вид, что он в полном порядке, только чтобы пара каких-то Крейт и Баррел из пригорода дали ему место для жизни. Он не собирался быть чьим-то налоговым вычетом. Когда Цзинь Лин лежал один в ночи, он не чувствовал себя одиноко. Одиночество было неизбежно. Но как небольшое одиночество могло сравниться со всей той чушью, которая приходит с друзьями и семьей? Это то, как он жил. Пока в один день он не пересёкся с гитарой. Она валялась в глубине комнаты отдыха. Кто-то пожертвовал в приют кучку поломанных инструментов. Большинство из них были едва пригодны для использования, и приютские быстро потеряли к ним интерес, ведь не было никого, кто мог бы научить их. Но когда Цзинь Лин взял в руки гитару и почувствовал её вес на своих бедрах, вибрацию от гудящих ржавых струн, проникающую сквозь его тело, неожиданно ему стало не так одиноко. Сквозь кровь и слёзы разочарования Цзинь Лин самостоятельно научился играть. Пока он возился со струнами этой поломанной дешевой гитары, он был тихий и сосредоточенный. Одна из воспитательниц приюта купила ему книгу о том, как играть. Он не знал, сделала ли она это из жалости или из желания утихомирить его и держать подальше от других людей, которых он мог словесно оскорбить. Впервые в жизни у Цзинь Лина появился друг. Ему не было важно, что этим другом был неодушевленный предмет. Эта вещь делала всё, что должен был делать хороший друг – говорил с ним, слушал его, утешал, когда ему это было больше всего нужно. И самое важное – давал пищу для размышлений помимо его самого. Когда ему исполнилось 15, он получил свою первую работу в местной пиццерии. Но долго это не продлилось. Он никогда не задерживался на одном рабочем месте. И это было не важно, потому что в итоге он смог накопить достаточно, чтобы купить свою собственную гитару. Это была первая вещь, которую он купил себе, что-то, что было целиком и полностью его. После школы и работы он запирался в каком-нибудь тесном помещении и практиковался, пока его пальцы не сводило судорогой и они не начинали кровоточить из-за мозолей, содранных мытьём посуды. Он играл обломками пластика, потому что потерял свой медиатор и не мог позволить себе новый. Он играл, когда его сердце болело и когда он был в ярости. Он играл, пока одиночество не скрывалось и он переставал чувствовать себя в такой изоляции. Когда Цзинь Лин играл на гитаре, он не был плохим человеком. Всё хорошее, что он хотел сказать – то, что он по-настоящему чувствовал – звучало в форме вибрации металлических струн, а не слов. То, что люди не могли услышать этого, не было его виной. В секунду, когда ему стукнуло 18, государственный аппарат выкинул его прочь. С пластиковым мусорным пакетом, полным одежды, и гитарой он остался сам по себе. Перебиваясь между приютами для бездомных и арендованными комнатами, когда он мог себе это позволить, он продолжал играть. Хорошо зная о своей склонности прогонять любого, кто провёл с ним больше десяти минут, он никогда не пытался завести отношения. Большинство его романтических интерлюдий включали в себя быстрые и неудовлетворительные связи на одну ночь. И даже если его партнёры хотели попробовать продлить эти отношения, их мнение быстро менялось в тот момент, когда солнце всходило и они могли увидеть все прелести его непростого характера. Поэтому Цзинь Лин был шокирован и немного напуган, когда Лань Сычжуй настоял на том, чтобы продолжать с ним видеться. И ещё больше – когда тот сделал ему завтрак на следующее утро после секса, и ещё – когда он проводил его до набережной, и помог расположиться. Дни тянулись, и он появлялся везде, где играл Цзинь Лин, приносил ему воду и перекусить, проводил свои обеденные перерывы, слушая его игру на гитаре и болтая с ним. Пока Цзинь Лин полагал, что их отношения будут строго сексуальными, Лань Сычжуй настаивал на таких смехотворных вещах как свидания. Он брал его в кино и держал за руку, а после спрашивал, что он думает. Как будто его это искренне интересовало. Впервые в жизни Цзинь Лина кто-то хотел, чтобы он заговорил. В одну ночь, пока они оба успокаивали своё дыхание после пары очередных раундов удовлетворяющего секса, Лань Сычжуй притянул его поближе. Цзинь Лин обвил парня конечностями и почти заснул. Он обнаружил удивительный феномен — засыпая рядом с Сычжуем, ему снилась музыка. Но не обычная, которую он создавал из низких нот тоски и печали. Она были быстрее, ярче, счастливее. Цзинь Лин не мог её пока понять, но он преследовал эти сны. Лань чуть толкнул Цзинь Лина и потянулся за чем-то. — Вот, — он держал ключ. — Что это? — сонно спросил Цзинь Лин. — Ключ от моего дома. Возьми его с собой завтра, — он положил его на прикроватную тумбочку рядом с вещами гитариста. Сердце бешено забилось в груди, Цзинь Лин сел и посмотрел на него. — Почему ты даёшь мне это? Лань Сычжуй лениво улыбнулся. — Я хочу, чтобы он был у тебя. Используй, когда захочешь. Цзинь Лин моргнул. Он был удивлен. Лань Сычжуй, дающий ему ключ от дома, был… большим, чем он мог представить. Большим, чем он ожидал. Никто никогда не просил его остаться. — Ты просишь меня переехать к тебе? Мужчина под ним пожал плечами. — Если ты хочешь, — он дотянулся до него, взъерошил его волосы и утянул его обратно отдыхать на своей груди. — Ты не боишься, что я что-то украду? У Лань Сычжуй вырвался грудной смешок. — На самом деле- — Клянусь богом, если ты скажешь, что я уже украл твоё сердце, я тебе вмажу. Двумя неделями позже Цзинь Лин появился у двери Лань Сычжуя с сумкой, полной его вещей, и ключом от квартиры на кольце рядом с дурацким серебряным колокольчиком, который он так и не смог выбросить. — Я не переезжаю к тебе. — Хорошо, — сказал Лань с ошеломленной улыбкой. — Просто жить тут имеет больше смысла. — Конечно. — Твоя квартира ближе к набережной, и с деньгами сейчас напряженка. — Естественно. — Я могу уйти в любой момент, когда захочу. — Разумеется. Сычжуй подхватил сумки и занёс их внутрь. Засранец уже освободил половину шкафа и ящиков. — Что бы ты хотел на ужин? И он сделал им вкуснейший стир-фрай с тонной овощей, потому что «Цзинь Лин, ты не можешь питаться фаст-фудом с набережной каждый день.» Затем они устроились на диване вместе, чтобы посмотреть кино. Это был боевик с какой-то крупной звездой, которую Цзинь Лин смутно узнавал. Лань Сычжуй сел прямо рядом с парнем — так близко, что их бёдра соприкасались. — Эй! — Цзинь Лин уставился на него. — На диване ещё полно места! — Я хочу сидеть рядом с тобой, — ответил Сычжуй, не отрывая глаз от экрана. Цзинь Лин сморщил свой нос. — Кто сказал, что я хочу? Лань Сычжуй притянул его голову на своё плечо и шикнул. Цзинь Лин был готов начать спорить, но как же это было удобно. Мужчина был тёплый и мягкий во всех правильных местах. Плечо было идеальной высоты, чтобы уложить голову для отдыха, и в конечном счёте всё его тело расслабилось в объятиях. Руки Лань Сычжуя крепко обвились вокруг, а пальцы небрежно выводили круги на плече. Это был тот тип умиротворяющей картины, о которой Цзинь Лин никогда даже не мечтал. Если бы кто-то сказал ему шестнадцатилетнему, что через пару лет он будет смотреть фильм на диване офицера полиции, он бы скорее всего рассмеялся тому прямо в лицо. Особенно после того, как узнал бы, что это тот самый полицейский, который притаскивал его в участок множество раз. — О, — сказал Лань неожиданно, — у меня есть кое-что для тебя. Цзинь Лин наблюдал, как он поднялся и исчез в спальне на минуту, прежде чем вернуться с чем-то маленьким в руках. — С годовщиной. Сычжуй протянул ему маленький цветочек. Когда Цзинь Лин взял его, он понял, что это бы не цветок, а несколько медиаторов сложенных вместе в форме цветка. Он уставился вниз на подарок в своих руках. Что-то защекотало в горле, что он никак не мог сглотнуть. Сердце снова застучало в груди, и он моргнул, посмотрев на Лань Сычжуя. — Годовщина? — они же тогда ещё не начали встречаться… или начинали? Лань Сычжуй засмеялся, его мягкие карие глаза весело сверкнули. — Я проверил записи в участке. Сегодня ровно год, как ты сказал мне пойти в жопу впервые. Цзинь Лин попытался вспомнить первый раз, когда его оттащили от какого-то чувака в баре. Сычжуй был офицером, производившим арест. Он тащил Цзинь Лина из бара, пока тот изрыгал на него всевозможные ругательства. Пойти в жопу, скорее всего, было самым милым из всего, что было им сказано. Что-то внутри Цзинь Лина сломалось тогда. Не в плохом смысле. Это было похоже на распаковку подарка от бессмысленной обёрточной бумаги, чтобы добраться до содержимого. Или сломать шоколадную оболочку, чтобы добраться до липкой вкусной начинки. Что-то вокруг сердца Цзинь Лина треснуло, и всепоглощающее чувство чего-то, что, он подозревал, было любовью, вырвалось наружу. Это было неожиданно и чуждо, тревожно, но так прекрасно. Он прижал цветок к своей груди и уткнулся лбом в изгиб шеи Лань Сычжуя. Он не хотел, чтобы тот увидел эмоции, отразившиеся на его лице — не тогда, когда он не был уверен в том, что чувствует. Сычжуй просто обнял его и прижал ближе. Не крепко, потому что он знал, что Цзинь Лин не хотел чувствовать себя в ловушке. Его руки просто прильнули к нему, мягкие, готовые поддержать парня, если ему это будет нужно, но также готовые отпустить, если ему это будет необходимо. Вся озлобленность, за которую Цзинь Лин цеплялся, как за щит, растаяла и оставила его опустошенным и уязвимым. Но не беззащитным. Вместо щита появились две сильные руки, держащие все его хрупкие кусочки вместе. — Иди в жопу, — пробормотал он в шею Лань Сычжуя. — Только если в твою. — Хорошо.