Вечность и полторы секунды

Кацуки смотрел на два темных силуэта: его врага и любовника. Сердце на секунду сжалось от несправедливости и непонимания. Как такое могло произойти? На его кровоточащих руках, от которых остались уродливые куски мяса, лежал искалеченный Деку, а Шото шел вперед, держа сумасшедшего братца-Тою за ручку. Так по-детски невинно, что Кацуки бы вырвало, не выблюй он скудный завтрак с половиной органов час назад. Тогда он еще считал Шото единственным, ради чего стоило жертвовать жизнью. Блядским светом. Возможно, он чересчур идеализировал его, не замечая ничего того, что не входило бы в понятие «идеальный». Не замечал странных замечаний. «Кацуки, а не лучше ли будет, когда геройское лицемерие перестанет существовать?» Почему он вспомнил это только сейчас, когда поздно даже молиться, ведь их общество обречено? Не замечал задумчивости, нетипичной жестокости и вечного отсутствия. Кацуки был слишком зациклен на себе, чтобы думать о проблемах Шото Тодороки. Что ж, теперь тот стал его главным разочарованием. — Двумордый мудак, твой блядский лучший друг — Деку. Он открыл твои уродливые гетрохромные глаза и показал, кто ты! — Про себя Кацуки было нечего сказать — он был не самым лучшим парнем и, наверное, вообще ничего не привнес в жизнь Шото. «Это твоя вина, чертов эгоист», — кричал мозг. Громкость мыслей оглушала, но лучше так, чем отключиться. Шото затормозил. Его лицо ничего не выражало, но глаза горели адским пламенем. Даби остановился рядом с ним — их руки все еще были сцеплены в прочный замок. Два поломанных ребенка на руинах этого прогнившего мира, в какой-то момент Кацуки даже стало их жаль. — А эта сучка не затыкается, даже если сунуть ей в рот жирный член, — съязвил Шото. Даби болезненно усмехнулся, словно его веселье граничило с истерикой. Собственно, наверняка так и было. — Деку никогда не показывал мне, кто я, он лишь подогнал меня под стандарт общества и вылепил удобную игрушку. Но я больше не то убожество, и теперь даже не важно, кем я стал, потому что хуже того, чем я был, уже не будет. — Ну все, заканчивай эту дерьмовую речь. Пошли, братишка, нас ждет дивный новый мир. — Даби потрепал Шото по голове, смешав его красно-белые волосы, сделал то, без чего Кацуки не мог представить очередной день. — Кацуки, хватит уже издеваться над моей прической, — недовольно пробурчал Шото. Его голова покоилась на коленях Кацуки, чья рука с упоением капалась в мягких прядях. — Боишься, что испорчу? — Движения стали еще более хаотичными. — Или узнаю, что тебе это нравится? — Боюсь, что кого-нибудь там все-таки найдешь. Ты же всегда добиваешься того, чего хочешь. Кацуки рассмеялся, напоследок взъерошил чужие волосы и погладил щеку Шото. Надо же было куда-то руки деть. — Еще пару минут. Пока на него не обращали внимания, Кацуки кое-как достал ручную гранату и бросил в братьев. Он знал, что этим действием подписал себе смертный приговор, ничего по сути не добившись. Но его совесть была чиста, а гордость не взывала к действиям. Кацуки сделал все, что смог. — Ты посмотри-ка, какой отчаянный гад, Шо. Заберем к себе на базу и воспитаем из него послушный кусок пушечного мяса? Кацуки сплюнул на землю, услышав слова Даби. — Да я лучше сдохну, чем буду заодно с ебучими тварями вроде вас. В отличие от тебя, Двумордый ублюдок, у меня есть… — Шото оказался рядом за полсекунды и сжал его челюсти. Мерзко и больно, но Кацуки неотрывно смотрел в чужие глаза, осознавая, что его от них тошнит. Никакой влюбленности или обиды, только ненависть и презрение; Кацуки не знал этого отвратительного человека, но понимал, что готов перегрызть ему глотку. — Что у тебя есть? — сквозь зубы прошипел Шото. — Гордость? Принципы? А толку-то от них? Ты понимаешь, что мы можем сейчас забрать тебя, промыть мозги и сделать идеальным оружием. — У Кацуки не было сил вырываться, его руки не работали, но он неустанно крутил шеей и пытался укусить ублюдка за ладонь. — У тебя еще осталась привязанность к этому дерьму? — Даби ударил ногой по ребрам Кацуки, изо рта вырвался глухой звук. Он непременно бы стал стоном или криком, не лиши Шото его возможности говорить. — А у тебя к птичке? Кацуки чувствовал, что отключается, на задворках сознания пролетела мысль: «Эта штопанная тварь собственными руками убила Кейго». — Ты меня убьешь? — слабым голосом спросил Кацуки, когда почувствовал относительную свободу. Деку валялся в полуметре от него, и теперь даже тело ничего не отяжеляло. — Эй, Эльза, нам пора. — Даби нервно постукивал ногой по земле, но силой Шото не оттаскивал. Значит, у них было время — только до чего? — Как ты захочешь, Кацуки. — Собственное имя железом упало на грудь. Наверное, Шото действительно был влюблен в него, в Кацуки, человека, одно существование которого вызывало жгучую ненависть. Шото не видел образов, он видел только больного придурка с кучей комплексов, но все равно продолжал восхищаться, даже когда Кацуки стремительно летел вниз. Видимо, сейчас он отдавал дань умершим чувствам, устраивал похороны для первой и последней любви. — Я тебе не верю. Ты всегда делал так, как хотел: шел впереди меня, называл другом, прикасался. Что этот мерзкий выблядок сделал с тобой? — У Кацуки было примерно полминуты, чтобы перетянуть Шото на свою сторону. Он был уверен, что ничего не получится, но так он хотя бы протянет время до того, чего так опасался Даби. — Шото, пора сваливать. — Секунду. Он дал мне дом. — Шото поставил ногу на чужую грудь и надавил. — А теперь смотри, как горит твой приют. Он схватил Кацуки за шкирку и двинулся вперед с помощью льда. Даби летел на силе огня. Они не оборачивались, зато для Кацуки это был первый ряд. Его дом, его город, UA — все полыхало, Кацуки слышал крики и мольбу о помощи, его голос сорвался на пятой секунде. Там же остался Изуку — полуживой, он все еще дышал. — Отпусти меня, падла! — Вместе с ним горело и сердце Кацуки. В этот момент в нем что-то сломалось навсегда, и оно никогда не будет починено. Тело глухо ударилась о землю, из горла вырывался кашель. Рядом раздался топот ботинок. Шото навис над Кацуки с маниакальной улыбкой и тихо произнес: — Это конец. Чужой смех ранил сильнее самой смертоносной причуды. Кацуки умер сегодня, с бьющимся разбитым сердцем и мозгом, лихорадочно заваливающим его воспоминаниями.