Обещаю, что не сорвусь...

У Нериссы был весь спектр необходимых лидеру амбиций, к тому же она располагала к себе: была сосредоточена и всегда знала, как нужно поступить в ситуации, когда вокруг никто не мог ни на что решиться. Ей легко далась роль стражницы, но еще легче — роль хранительницы Сердца Кондракара. Прозрачный нежно-голубой камень, заключенный в прочнейший металл своего мира, чтобы удержать силу четырех стихий и существовать, как талисман, а не быть гибелью Вселенной, поскольку силами иногда пренебрегают. И Нерисса это знала, точно знала... Слишком часто повторяла, падая к концу дня от усталости и показной выносливости. Кто бы вынес каждодневное терзание разума? А Кондракар славился подобными практиками для достижения гармонии или, как любила выражаться Лин, для достижения связи с магией. А что такое магия и как глубоко можно зайти в воды бесконечных сфер? Можно ли стать магией или дано только служить ей всю свою ничтожную маленькую жизнь, пока крылья не осыплются прахом или тебя не заменят более выносливой силой? — Ты снова думаешь, причем сильно, — Кэссиди указала на морщинку, появившуюся на хмуром лице подруги, — у тебя снова эта морщинка, как у старухи. У Кэссиди смех тонкий, игривый, почти детский, и от этого иногда становится тошно, а ещё она слишком часто говорит о старости, будто знает о ней что-то, будто не выглядит, как пятилетка в этом длиннющем свитере, который отобрала у Нериссы в нечестном бою. Она ведь управляет стихией, в отличие от неё. Нерисса может разозлиться, но тогда в городе света не будет до утра следующей недели, а потому — ей приходится терпеть выходки людей день за днем. С силой приходит ответственность. — Морщины делают человека умнее, — она не знает, если честно, что сказать. Да, бывает, задумалась. Она много думает в последнее время. Рыжие волосы Кэссиди тоже в списке её мыслей. Да и не только волосы, просто Нерисса ужасна упряма даже по отношению к себе самой. Она не дает мыслям лишнюю волю, потому что разум должен быть чист от всего, что мешает совершенствоваться в гармонии. Но сердце упрямое, оттого и не успокаивается, просто свести с ума хочет. Сердце не стареет. Ей кажется, оно и в сто лет будет биться так же при виде этих рыжих волос и веснушек. Нерисса знает секрет вечной жизни, но пока нет гармонии — она потомок тьмы. — Лин предлагала чай успокаивающий, и ты бы не пренебрегала этим, — иногда Кэссиди превращается в маму, — я переживаю за тебя. Твои мысли. Оракул сказал, что мы уязвимы каждую минуту, пока живем в человеческом мире. Здесь много лжи и пустоты. А мне так нравится... Не ложь и пустота, ты не подумай, а наличие в людях сил, чтобы бороться с этим. И дети... Я бы хотела показать им, что мир полон гармонии и стоит искать её не только в себе. Что думаешь? Нерисса морщится от количества вдохновляющих слов, будто не собиралась посещать лекцию по философии, а подруга нарочно её туда затащила, обещая грандиозный сюрприз. Облом. Кэссиди всегда была пацифистом в их команде. Выводила к свету. Ей бы носить под майкой Сердце всего Мира. Сердце Кондракара такое ничтожное в сравнении с её сердцем, бьющимся в груди, когда она говорит о подобных вещах. Нерисса не знает, но думает, что выбор магии не случайно пал на эту рыжую девчонку, когда та искала себе крылатого воина. — Думаю, какая ты всё-таки наивная, — Нерисса ложится на подушки, чтобы слезы, отчего-то собравшиеся в уголках глаз, не предали её, как обычно, — люди, которым мы помогаем, даже не ведают об этой помощи. Им плевать. И детям всё равно. Но... — Кэссиди сжимает губы в тонкую линию, да и куда еще тоньше, — но мне хочется и впредь приходить домой и вот так спокойно говорить о всякой гармонии, как бы ты её не называла... — Ты видно шутишь. Ты пугаешь меня иногда... Нерисса улыбается по-доброму, но всё равно выглядит злой. Такие уж у неё черты лица. Ровные и красивые, такие острые, как у модели с обложки. Кэссиди ей завидует и гордится тем, что в школе никто не дразнит её за веснушки и неуклюжесть, потому что, идя рядом с Нериссой, она уже сама по себе не неудачница. Нерисса всегда выглядит сногсшибательно, ей даже не нужно говорить "мы едины", чтобы нравится кому-то, а Кэссиди себя учится принимать. Рыжие волосы непослушные, веснушки, кажется, вообще перекрывают всю её красоту, которую она каждый день пытается найти в зеркале. Да, быть стражницей круто. Быть школьницей — вот отстой. — А ты не пугайся, Кэсс, — Нерисса руку протягивает, щелкая по носу подругу, а затем чертит линию от веснушки на переносице к родинке на щеке. — Я верю в целительную силу твоих речей, иначе бы уже давно потонула во мраке. Мне иногда кажется, я хочу быть злой. Я не хочу никого слушать. Оракул меня раздражает, а Сердце словно рвется из металлических тисков, в которых оно, как в клетке. — Ты о Сердце Кондракара? Нерисса долго и пристально смотрит, прежде чем ответить. — Да, о нем... Об этом Сердце... О каком-же еще? Своё я уже давно не чувствую... Кэссиди становится не по себе, словно под ней сейчас рухнет пол, и она кладет руку поверх места биения сердца Нериссы. Волосы её черными лозами вьются по кровати, как змеи. Такая красивая, а думает о чудовищных вещах. Как же так, у неё и нет сердца? Всё это подростковая депрессия, если уж на то пошло. Кэссиди бы заплакала, как делала раньше, ведь так — она добивалась по меньшей мере только её внимания. Никто другой не реагировал на её слезы, но в последнее время и Нэрисса грубо высказывалась на этот счет, мол, уже не дети, чтобы так себя вести, да и лицо-помидор — не то чтобы произведение искусств, а стражнице воды хотелось нравиться! Хотелось нравиться, но однажды это самое желание вдруг пало на подругу. Странно это всё до мурашек на бледно-розовой в веснушках коже. — Снова проверяешь размер груди? — Нерисса язвит, как обычно. — Кэсс, твои не вырастут, не проверяй. Мой размер тебе не обогнать, гонщица. И вот, казалось бы, мрачность ушла. Нерисса снова хохочет, как раньше, до всей этой истории с Сердцами и планетами... Но Кэссиди уже не может отделаться от своих мыслей. — Оракул переживает за тебя, Нерисса, — у Кэссиди веснушки темнеют, а щеки краснеют, но руку она не убирает, ощущая стук человеческого сердца, — он хочет отдать мне Сердце Кондракара... Я не хочу, чтобы всё изменилось. Не глупи прошу, ведь в прошлый раз... Нерисса подрывается, прикладывая ладонь к губам подруги. — Ш-ш-ш, не будет этого, — она играет пальцами, оттягивая нижнюю губу, — да и куда такой малышке такая сила? Чего доброго — разревешься, м? Нерисса не такая, думает Кэссиди. Она добрая, смелая, а ещё мягкая, заботливая и умная, ведь знает, когда и что сказать. Она и есть Сердце. Она просто иногда устает... Это нормально. Ей достается больше всех, потому что другие не носят в себе грозовые облака и земное притяжение, а ещё — гармонию, до того хрупкую, что нести нужно в ватных рукавицах. Иногда ей кажется, что сердце Нериссы, живое, не выдержит этой ноши. Но смотрит на неё, и — нет. Должна. Иначе нельзя. — Обещай, что не сорвешься, обещай! — и Кэссиди все-таки плачет, понимая, что слезы капают на пальцы подруги. Нерисса брови домиком делает, готовясь успокаивать. Это всегда работает. Но сейчас Кэссиди требует правды, а слезы вовсе не игра очередная. Она не хочет той ответственности, которая принадлежит по праву не ей, и не потому что — не сможет, а потому что предана и любит ту, что выводит из себя одним только существованием. Нерисса не переживет, если это случится. Они больше не будут сидеть вот так друг на против друга с колючим ощущением в пальцах рук. Нерисса двигается, целуя в горячие губы. В голубых глазах стекло застывает, потому что всё, что делает Нерисса, сквозит уверенностью и правильностью. Она что-то шепчет в губы, и слышится вроде даже "прости, что пугаю" или "извини, Кэсс, ты же знаешь, меня", и даже — "люблю всем сердцем". Нерисса отстраняется, разрывая теплый плен. — Обещаю не срываться, если только сама не подведешь к обрыву...