Кто в сердце, того и вещи в квартире

Сказать, что просыпаться Санкт-Петербургу тяжело — ничего не сказать. Питер — город, что просыпается, дай Бог, к полудню. Если в будние петербуржцам необходимо просыпаться на работу, — к сожалению, утром, — то по выходным до двенадцати вы можете встретить три типа людей: 1) туристов, которых гиды подняли в шесть утра (и эти несчастные); 2) те, кому не повезло, и они работают водителями туристических автобусов; 3) они просто не ложились. Поэтому, если вы хотите увидеть самое недовольное место мира, то милости прошу на любую станцию метрополитена культурной столицы часиков так к восьми (отнюдь не с культурными выражениями). И, конечно, настроение петербуржцев с утра передается и Саше. Миша всегда это знал, поэтому предпочитал не тревожить его по утрам, пусть сам просыпается… когда Саша пробуждается, кажется, что его силком достают врачи из комы. Или же со дна Марианской впадины. Или поднимают медика-студента на первую пару. Список можно продолжать бесконечно. И сейчас Романову предстоит личная пытка… (и всем его окружающим тоже, в частности, Мише). Солнце уже нагло бьет пощечинами по лицу, как бы намекая, что пора бы вставать, но этот соня не такой простой, каким может показаться. Он использует популярный маневр — подушку на голову, правда, эта уловка работает лишь на пятнадцать минут, пока не становится слишком душно. Будь он у себя в Питере, то просто бы задернул непроницаемые шторы и упал обратно часов до двенадцати. Но нет. Он же в квартире Миши. И скоро собрание, что не могло добавлять настроения. Московский... Чертов жаворонок… У столицы из занавесок лишь легкая летящая ткань, и то только потому что Саша настоял, ведь Миша живет в Москва-Сити: окна высоко, следовательно, — по логике блондина, — зачем ему шторы? Да и не любил он закрывать вид из панорамных окон, сразу видно, ради чего он работает сутками напролет, особенно, если к этому виду прибавить спящего Сашу. Мотивация, так сказать. Работает на «ура»! Соня ворочается, стараясь доспать свои положенные часы. Голова гудит. Будильник Московский выключил минут двадцать (а может, и час) назад, но раз он ещё не будит Северную Столицу, время поспать ещё есть. Да только не может уже Романов заснуть! Юноша недовольно стонет и переворачивается на спину, драматично закидывая руку на лоб, словно умирающий на плахе. За что ему всё это? Каждое утро в нашем дурдоме начинается одинаково… Он не успел открыть глаза, уже всё в этом мире раздражает и нервно капает на мозги. И все тело ноет. Несмотря на удобный ортопедический матрас, спину неприятно ломит, когда же наконец отреставрируют центр? Надо напомнить на собрании… Господи, ещё тащиться на собрание… Чертов матрас, будь он человеком, Саша бы на него в суд подал, правда тот бы его начал шантажировать очень личными подробностями жизни этих двоих. Хоть подушку Саша из дома свою давно сюда привез — ортопедическую, хоть она его не предавала. А эта чертова кровать… Не привык он спать на таких мягких перинах, у него в доме был жесткий матрас, на других засыпать просто не получалось. Ну… разве что у Миши под боком. — Доброе утро, принцесса на горошине, — хмыкает Московский, облокотившись о дверной косяк с чашкой черного кофе, попивая его и с удовольствием наблюдая за недовольной северной жемчужиной. Что за прелесть? Такой милый, заспанный, с гнездом на голове, с закинутой ногой на одеяло. Обнимает его, заменяя кое-кого. Дома ведь также спит в обнимку, только с подушкой — всё же в Питере прохладней, а одеяло нужнее на себе. — Московский… — шипит Саша, сильнее закрывая лицо рукой. Опа… Походу не выспался… Столица закатывает глаза и перекатывается через косяк, быстро ретируясь из комнаты, зная, что это лучшее, что он может сделать сейчас для своего здоровья. Пора драпать; он не крыса, но с этого корабля, пожалуй, сбежит на кухню. — Я сделаю тебе кофе, главное не горячись, заря моя северная, — уже находясь на другом конце квартиры, кричит Миша, стараясь добавить в голос как можно больше заботы. Лишь бы пронесло… Лишь бы пронесло… Столица мысленно скрещивает пальцы. Он не готов умирать таким молодым! На телефон приходит уведомление, и он откладывает завещание до лучших, или худших времен. «Сашенька💙»: Ок. Короткое сообщение в смс… Миша выдыхает. Значит, его мозг не собираются выедать по чайной ложке. Он думает, пытаясь уловить подвох, и перемалывает кофе — терпкий запах разносится по всей квартире. Ставит турку на огонь, следит за ней. Если Романову с утра испортить настроение — то всё, а можешь ты его испортить буквально всем, даже своим присутствием… В общем, пиши завещание, если в твоей квартире проснулся недовольный Саша Романов. Апокалипсис, а Миша, видимо, Ной, раз каждый раз каким-то чудом спасается на Ковчеге. Видно, любит его Бог. А вот и он… Миша слышит, как парень шоркает ногами медленно, держа маршрут, скорее всего, в ванную, но путь в неё лежит через кухню-гостиную. Сейчас главное осторожно прощупать почву… Хозяин квартиры встречает Сашу мягким поцелуем в щеку (всё же то, что он ответил хоть что-то, уже радует, и можно рискнуть). Тот лишь кривится, но не отстраняется. Прогресс. Миша не обижается — давно привык, и даже находил это обаятельным: как утреннее настроение, так и «прическу» на голове… Миша часто слышал комплименты, адресованные Саше и его волосам, да и Московский сам на них не скупился. А обсыпать хвалой было что (всего Сашу, например). Темные вьющиеся кудряшки — они очень милы и элегантны одновременно. И успокаивающие, особенно, когда Романов спит, а блондин рядом тихонько накручивает волнистую прядь себе на палец, и особенно хорошо, когда эти волосы можно держать во врем… — Турка, — хрипит Романов, флегматично указывая на сбегающий кофе. — Твою же! — подрываясь на месте, ругается Московский, а культурный центр по-тихому уплывает в ванную, не сказав даже и слова по поводу брани или запачканной турки. Всё же её подарил Саша, и Миша относился к ней трепетно. Обычно Москва пил кофе из кофе-машинки, но Петербург всегда ругал его за это, ведь вкус был уже не тот. И турка была подарена просто так, чтобы в такие ленивые утра Миша мог насладиться настоящим кофе. Саша заходит в ванную, и первое, что он видит — это свое недовольное лицо с отпечатком подушки, растрепанные волосы, стоящие, простите за сравнение, как петушиный хохолок. Парень тяжко воет и закатывает глаза. Сейчас он будет вести изматывающий бой с собственными кудрями. Все постоянно их нахваливают, и особенно любят ерошить при удобном случае. Интересно, а эти люди вообще понимают, как тяжело уложить эту гриву с утра?! Саша, конечно, никогда так не реагировал, лишь мягко убирал руку, и настоятельно просил так не делать. Но люди все равно продолжали… многих одаривал Миша злобным взглядом, и да, делал он так грозно, что эти несчастные больше к Романову не подходили. Северная столица тяжело вздыхает, но берёт расческу в руки, тем самым вынося своим нервам смертный приговор. Считай, час потерян. Такое ощущение, что он спит лишь на одном боку, ибо волосы стоят дыбом только с одной. Эти кудри — чистой воды наказание. Но делать нечего. Ну что ж… Ещё один глубокий вдох, и гребень с трудом, но проходится по волосам. — Да ты шутишь… — Александр не верит своему счастью, смотря на идеально уложенную прядь. Все как надо — одна волна, не торчащая ни в какую сторону, лишь аккуратно обрамляющая лицо. Идеально… — Воу, — слышится сзади. Саша поднимает глаза выше, и видит в зеркале ухмыляющегося Московского. — Похоже пока я делал кофе, ты продáл душу дьяволу? — откровенно посмеиваясь над Романовым, «удивляется» Миша, опираясь на косяк, и очень уж пристально смотрит на кудрявого. — Прóдал, Миша. Прóдал, — качает головой и недовольно цокает, наклоняясь над раковиной, чтобы умыться. — Скорее, это уж я продáл душу Дьяволу, — «за тебя», хмыкает про себя Миша, оглаживая глазами Романова в такой интересной позе. Специально ведь говорит неверно. — Миша, — скорее для вида ворчит Петербург, чувствуя на себе взгляд, и старательно вытирает лицо махровым полотенцем. Кстати, тоже купленным им же, ибо Москва не парился и пользовался вафельным — сущая пытка, по мнению Саши. — Ладно-ладно, — Миша поднимает руки, мол, и в мыслях не было. Он отлипает от косяка (и глазами — от Саши). Уходя на кухню, кричит: — Только если ты продолжишь ходить в таком виде по дому, твой кофе явно остынет! Саша готов поклясться, что слышит широкую, но лисью улыбку. Юноша выгибает бровь, пытаясь понять в чём дело, «в таком виде» — это в каком? И впервые за утро догадывается посмотреть на свою одежду. … Сказать, что Саша готов сгореть от смущения, стыда, упреков совести — ничего не сказать. Ибо он всё это время ходил не в пижаме, как дома, например, а в футболке. Одной футболке. Причем, Мишиной. И ничего больше. Мало того, что она еле прикрывала половину бедра, так ещё давала отличный обзор на внутреннюю сторону, где виднелись алые засосы, количество которых чем ближе подбиралось к футболке, тем больше росло. Он ругался и злился на Московского в таком виде? — Саша, сейчас точно на собрание опоздаем! — Да иду я! — отвечает парень и умывается ледяной водой, чтобы скрыть горящие щеки. Сюда срочно нужна пижама.