Фотограф

      Рассвет будит серым маревом, когда простыни в прокуренной комнате с пустыми стенами отбрасываются на край разобранного дивана. Синий лохматый хвост смотрится чистым голубым серебром в обезоруживающем белом свете, и сигарета зажимается сахарными зубами.       — Надеюсь, ты помнишь, где двери.       Он бескомпромиссно прямолинеен утром, пусть и был отзывчив и разгорячен ночью, когда незнакомый — как там его, Талья, Аякс, Чайльд, Кэйа выпытал все его имена — мужчина принимал его возбужденную плоть.       Альберих несколько озабоченно морщится. Снова отстирывать простыни.       Голубые глаза с глубоким, небликующим оттенком, смотрят понимающе, как ждали, что выставят, но все равно обиженно, как собака, что приютили на одну ночь без права на задержку. Бледные пальцы тянутся к чужим сигаретам, и Кэйа, цокая, двигает пачку в сторону, ближе к краю тумбы со стороны дивана. Еще пять минут им обоим.       Вспышка.       Аякс недоуменно оборачивается и хмурится, но расплывается в улыбке, увидев Кэйю с голым торсом, зажавшего зубами сигарету и сосредоточенно вглядывающегося в камеру.       — Я настолько тебе понравился?       — О, нет, — Альберих по-лисьи прищуривается, делая еще один быстрый снимок: росчерк тонкого дыма в потоке солнечных лучей на белых стенах, — но мне понравились твои руки, — и фотографирует еще раз: пальцы в рваных шрамах, крепкие, обвитые бирюзовыми венами, с загрубевшими подушечками. Кэйе такое нравится. Человек может молчать, однако его историю расскажут руки, пальцы, выражение глаз и движение линии губ.       Стены пустые лишь в спальне, в кухне же, где Альберих проводит большую часть от пребывания в квартире, свободного места чертовски мало — везде случайные моменты в пленке, прохожие под дождем, мондштадтские коты на мостовой, трущиеся о чужие ноги, радостная Флора, продающая скрытому за капюшоном незнакомцу сесилии, который тянется к ним потемневшими от времени пальцами, кто-то неизвестный в простынях — Кэйа всегда делает подобные снимки так, чтобы сохранить конфиденциальность ночных гостей, и много, больше, чем чего-либо другого, фотокарточек его. В «Хорошем охотнике» на завтраке с отцом, у барной стойки в те редкие дни, когда он прихоти ради решает поработать барменом — хотя едва ли в этом есть необходимость, пальцы в черных перчатках, держащие бережно граненый стакан, недовольный карминовый взгляд исподлобья — и нет, вы не подумайте, все фотографии сделаны исключительно с согласия мастера Рагнвиндра.       В конце концов, именно он с отцом нанял Кэйю как постоянного фотографа такого своенравного владельца винной компании. За те три года, что он стабильно собирает фотографии Дилюка, он успел понять, отчего так проблематично найти новый снимок желтой прессе.       Дилюк ненавидит фотографироваться.       То ли детские комплексы, то ли личная неприязнь к вспышкам фотокамер, что всюду сопровождали наследника «Доли Ангелов» первые несколько лет его руководства винодельней и баром, но факт на лицо — вспышки Рагнвиндр не переносит на дух.       И Кэйа, зная его нелюбовь ко всем этим навороченным камерам журналистов, был вынужден приложить немало усилий, чтобы ловить украдкой на пленочный аппарат ценные кадры.       Ну же, подарите мне вашу улыбку, мастер Дилюк — смеется он, запечатлев румянец возмущения на бледных щеках, что так восхитительно смотрятся белым мрамором в обрамлении алых кудрей.       Кэйа знает — он безнадежен.       Безнадежно влюблен и потерян.       И все его существование какая-то сплошная безнадега, разбавленная алыми всполохами и близостью чужих, незнакомых рук и губ по ночам.       Аякс понятливый, уходит сразу, как понимает, что утром ему здесь более не рады. Строчит что-то в смартфоне, когда переступает порог, кидая последний острый взгляд вглубь квартиры. И Кэйа даже почувствовал бы укол совести, будь она у него в наличии.

***

      — Да, так, а теперь чуть ниже подбородок и улыбнись.       Барбара, певичка из хора церкви Барбатоса, дарит Кэйе самую свою чистую и робкую улыбку, опуская длинные светлые ресницы. Альберих улыбается в ответ и прячется за объективом, когда мобильник в заднем кармане звонит. Жестом попросив подождать минуту, он берет, потому что знает — эту мелодию он ставил на его номер.       — Доброго дня, мастер Дилюк. Чем могу помочь?       Голос по ту сторону с низкой хрипотцой, спокойный и малоэмоциональный.       — Мне нужен фотограф на корпоратив в эту пятницу. На семь вечера, на винокурне. Сможете?       Конечно, Кэйа сможет. Если это Дилюк — он отложит все фотосъемки, прилетит хоть из самой Инадзумы, даже из могилы восстанет.       Потому что Дилюк попросил.       — Да, думаю найду время, — Альберих давно обучился искусству говорить с ленцой, так, если бы и Рагнвиндр этот был его обычным клиентом, и вовсе не смотрит он с замершем дыханием и трепыхающимся загнанным в угол грудной клетки сердцем на каждый случайный кадр с ним.       — Хорошо, я вышлю приглашение вам по почте. Всего доброго.       И сбрасывает, не выслушав прощание Кэйи.

***

      — Чуть ближе ко мне.       Подчиненные Дилюка фотографируются с удовольствием, флиртуют с раскрепощенным и обаятельным фотографом, что так охотно отзывается на комплименты и чужие желанные взгляды.       Кроме одного.       Рагнвиндру неловко, и это заметно. Особенно Альбериху. В тени у лестницы, где он стоит с отцом, держа в вспотевших ладонях бокал с виноградным соком, что смотрится вином в неверном свете тусклой люстры, сложно выявить четкий снимок, но Кэйа постарается. Крепус улыбается ему охотно, обнимая сына за плечи, а тот — натянуто и хмуро, выискивая беспокойными глазами Гуннхильдр — свою давнюю подругу и условно нареченную.              Рагнвиндр-старший еще на шестнадцатилетие Дилюка отверг договор о взаимовыгодном браке между дочерью Гуннхильдров — Джинн, и своим сыном, что клану Гуннхильдр пришлось совершенно не по нраву. «Мастер Крепус, но ведь Джинн — единственная достойная партия для вашего преемника!». Несмотря на свободу нравов в Мондштадте, городе ветров, некогда под покровительством Анемо Архонта, от которого ныне одни легенды да предания, некоторые семьи придерживались на редкость традиционных взглядов.       И Кэйа каждый раз сдерживал внутри клокочущую, ничем необъяснимую для него ранее ярость, когда слышал сплетни, прогуливаясь по городу или будучи занятым очередной уличной фотосъемкой.       «Я видела, как Дилюк смотрит на дочь Гуннхильдров», — улыбается и кивает многозначительно Бланш, заговорщически подмигивая Маргарите, что зашла, как обычно, с утра пораньше пополнить запасы провианта.       «Да, я часто вижу их вместе у Сары», — с каким-то деланным пониманием, от которого у Альбериха зубы скрипят, кивает владелица «Кошачьего хвоста».       «С тетей Джинн дядя Дилюк не так часто хмурится», — с детской непосредственностью роняет Кли, младшая сестрица Альбедо, с которой Кэйа оставался, когда у друга-алхимика была очередная долгая экспедиция с археологическими раскопками на Драконьем хребте.       А, впрочем, все это не имеет значения. Кто он, иностранец из всеми нелюбимой Кхаэнрии, фотограф на птичьих правах, чтобы претендовать на сердце винного магната?       Но претендовать хочется.       — Кэйа, иди к нам, — Крепус смеется, широким жестом приглашая притихшего фотографа, устало опирающегося бедром о перила, к столу с напитками. Дилюк фыркает. Дай Кэйе шанс выпить бокал вина — и он умыкнет у вас целую бутылку. Особый сорт, изысканный вкус — Альберих всегда выбирал самое дорогое, и Рагнвиндр подозревал, что исключительно на дорогие вина уходила бо́льшая часть гонорара их фотографа. Кэйа улыбается Крепусу, но смотрит в глаза Дилюка — своим зрачком-звездочкой, отличительной особенностью всех потомков некогда великой нации. И сам он, Кэйа, как сгусток звездной пыли, концентрация отличительного и особенного. Дилюк соврет, безбожно соврет, если скажет, что никогда украдкой не наблюдал за ним, не прятал смущенный взгляд за раздражением, не засматривался на непозволительно тонкий и изящный стан, обтянутый черным корсетом. Хрупкость обманчива — Кэйа и сам по себе абсолютная фальшивка — так думает Дилюк, и, в целом, он прав, но одновременно ошибается неимоверно. Нет ничего наиграннее его веселья и ничего честнее его изогнутой улыбки, когда никто не смотрит.       — Еще один кадр, мастер Крепус, — Кэйа озорливо, оживившись, прячет единственный глаз за камерой.       Дилюк прячет же искру взгляда в стакане, отворачиваясь от вспышки в чужих руках.       А Кэйа внутренне обрывисто выдыхает — ну же, не прячь, отдай эту искру, знаю ведь, она есть.

***

      — Кажется, или вам, мастер Дилюк, в толпе не по нраву?       Альберих, запрокинув голову, направив к затянутому мглою небу острый подбородок, смотрел на Рагнвиндра украдкой. Сизый вечерний сумрак мягкими кошачьими лапами обнял за плечи, стоило лишь отвернуться от шумного света за спиной. Из-под темных ровных ресниц таинственно поблескивал среди подсиненного, особо контрастного на смуглой бронзовой коже белка в аметистовой радужке зрачок звездочкой. Дилюк мажет взглядом по кобальтовым бликам на чужих волосах.       — Не больше, чем вам, — он не сдержал зевок, но успел спрятать его в ладонь.       Алебастровый свет от люстр в главном зале проникал на балкон в меньшей мере, совсем-совсем чуток, но достаточно, чтобы очерчивать яркой пластичной линией силуэт рядом. Кэйа смотрит — и не может налюбоваться совершенно. Вот так бы неверное пламя свечи вместо электрических ламп, пустую спальню, и выцеловывать, иссушать, как самое изысканное вино — даром, что сам Дилюк довольствуется лишь виноградным соком. Голову кружит — не алкоголь, а близость к его хозяину, вечерний воздух с привкусом древесного одеколона, что дурманит, тянет за язык, когда не надо.       — Мы уже столько времени сотрудничаем, не хотите ли пойти на одну уступку?       В Кэйю впериваются взглядом по-соколиному. Дилюк, совсем ненадолго разомлевший, сонный, будто сосредотачивается, не зная, чего ждать от собеседника.       — Смотря на какую, Кэйа.       О. О. Альберих так привык, что зовут его лишь с официозом, по фамилии, не допуская фамильярности в деловых взаимоотношениях. Надо почаще выводить Рагнвиндра на полутемные балконы.       — Мастер Крепус упомянул пару дней назад, когда мы пересеклись в «Доле ангелов», что было бы неплохо провести рекламную кампанию вашего вина для других регионов, но рекламную кампанию особенную. С вами лично на всех вывесках.       Дилюк выглядит так, словно его ударили ножом в спину. Трещина рта некрасиво кривится, пока он не смыкает ее в тонкую линию. Если отец упомянул в разговоре с Кэйей, значит, хотел, чтобы его сын все узнал от своего фотографа. Что значит ответственность оного за идею к съемке.       — И что вы предлагаете?       Кэйа выдыхает скованно, сквозь стиснутые зубы — набирается уверенности. Или бесстыжего безрассудства.       — Античность. Дионис. Вы в хитоне, яркий солнечный свет, горячий виноград в ваших руках, и вы — горяче́е натлановского солнца, терпкий, как Полуденная смерть, — Кэйа, наклонившись к застывшему Дилюку, шепчет ему на ухо, щекоча дыханием, — самое изысканное и драгоценное зрелище. Алые волосы каскадом по белоснежной ткани. Поверьте, мой объектив ухватит вашу красоту и желания. Он отстраняется, стараясь не дышать тяжело, но в груди занялся пожар, стоило лишь мазнуть взглядом по расширенным зрачкам в краплачной радужке, зардевшимся щекам и крепко вцепившимся в перила рукам. — В субботу у руин Храма Ветров, у основного входа, в четыре часа. Не опаздывайте, нам нужно успеть поймать закатное солнце и вашу красоту в его свете.       Когда же наступает суббота, Кэйа непозволительно много для себя думает. Утром проливает на домашнюю серую футболку кофе, рассеянно переходит дорогу на красный, из-за чего заслуженно получает неразборчивый злой возглас от чуть не сбившего его водителя, на студии раздает поручения не тем, кому изначально хотел, а после битый час не может найти в гримерке два на три метра золоченные гребни для съемки. Оказываются те почему-то в руках у Альбедо, который молча целых шесть минут наблюдал, как Кэйа ураганом носится по комнатушке, потроша ящики с реквизитом.       — Это всего лишь уличный фотосет у полуразрушенного храма, тебе не о чем беспокоиться, — разумеется, Альбедо знал, о чем, или, точнее, о ком трещали чужие мысли, но произносить это вслух равносильно признанию несостоятельности Кэйи в любом деле, напрямую касающемся Рагнвиндра. Фотограф дернулся вверх от неожиданности и обиженно зашипел, ушибив макушку о забитую драпировками и прочим стаффом полку.       — Да-да, Бедо, благодарю, ты вовремя, — он выцепил из рук археолога гребни и бросил в дорожную сумку, где уже лежали свернутые в немнущийся рулон белые одежды, початая бутылка вина с логотипом винокурни «Рассвет» и небольшая косметичка для базового грима, — кстати, не подбросишь к виноградникам за городом?       — Бессовестно обкрадываешь Крепуса? — хмыкнул Альбедо, но показательно помахал ключами с брелком-звездочкой перед Альбериховым носом, — поторопись, бедолага.       Кэйа коротко хохотнул.       — Ты же знаешь, только с его согласия.       Было уже за полдень, когда машина Альбедо остановилась на проселочной дороге около кажущихся бесконечными рядов виноградных плантаций. Кэйа вывалился из дверей, с приятным хрустом разминая спину — все же, машина друга не была рассчитана на его рост и длинные ноги — и энергично зашагал к налитым фиолетовой сладостью крупным гроздьям, выискивая самые фотогеничные. Конечно, можно было и просто привести Дилюка к виноградникам — Кэйа уверен, что сумел бы создать непревзойденную съемку и здесь — однако хотелось чего-то особенного. Он бережно сорвал и уложил выбранные кисти в плетеную корзину, что еле поместилась на заднее сиденье, сверху набросал оборванных виноградных лоз и листьев, которыми позже намеревался декорировать место съемки. Альбедо наблюдал за махинациями Кэйи с полуулыбкой — его забавляла и одновременно умиляла подобная бережность в обращении с виноградом, как если бы он был сейчас наивысшей по своей стоимости драгоценностью.       Солнце распарило землю, отчего горизонт тонул в жаркой сизой дымке. Со склона, где располагался Храм Ветров, виднелась полоска моря, и Кэйа невольно задержался на ней взглядом. Альбедо щелкнул пальцами перед его носом, призывая сосредоточиться на работе. Для археолога фотосъемка Рагнвиндра представляла не столько профессиональный интерес, сколько личный. Уж сколько месяцев Кэйа грезил ее идеей, проев ему все оставшиеся мозги, что еще не успели замерзнуть под эффектом лютой стужи на Драконьем хребте. Даже выпросил реконструированные фибулы для хитона — Альбедо, скрепя сердце, отдал две таких, идентичных тем, что были найдены им и инадзумским коллегой в Энканомии под островом Ватацуми шесть лет назад. В ход пошли и разбитые на черепки, живописно потрескавшиеся амфоры, большой кровью выторгованные у того же Альбедо в обмен на бесплатную съемку его раскопок для какой-то документалки на ТВ.       Кэйа подставляет порыву ветра лицо и шарится по карманам в поисках сигарет, но археолог шлепает его по предплечьям, качая головой.       — Работать с фотографом, от которого несет перегаром, сомнительное удовольствие.       Альберих закатывает глаза.       — Мне напомнить, что половина твоей команды дымит похлеще трех фонтейновских паровозов?       — Что им совершенно не к лицу, — хмыкает Альбедо и соскальзывает с темы, — твой ненаглядный приедет через двадцать минут, а мне пора откланяться.       На довольно слабые попытки Кэйи возразить, что Дилюк не «его», археолог отмахивается и ворчит в который раз, якобы ему за такое не доплачивают. И все, что остается Альбериху, это наблюдать, как серебристая машина с наклейками Кли на правой передней дверце отъезжает от храма, вздымая в пропаренный летний воздух столб пыли.       Рагнвиндр действительно появляется вскоре, но не через двадцать минут, а пятнадцать — Кэйа как раз успевает послушать несколько песен a-ha для успокоения нервных клеток и учащенного сердцебиения. Дилюк в дорогущей черной рубашке и зауженных джинсах смотрится непозволительно хорошо, высоко собранные в хвост волосы пламенеют искрами, и сам он кажется обжигающим углем. Он оглядывается в поисках фотографа, пока Кэйа, вальяжно развалившийся в тени на обломках мрамора, декорированного под разрушенные колонны и капители, наблюдает, затаив дыхание и прищурив по-лисьему аметистовый глаз.       — Я здесь, мастер Дилюк, — слегка повысив голос, окликает Кэйа свою сегодняшнюю модель, заметив, что тот уже начал что-то печатать в телефоне, вероятно, ему.       Линия напряженных плеч под черной тканью расслабляется, стоит Дилюку увидеть Альбериха. Но брови все равно сходятся к переносице, когда он обращает внимание на подготовленную фотозону.       — Где я могу…       — Там моя палатка, я помогу переодеться, не думаю, что вам понравится слишком долго возиться с антикварными застежками.       Дилюк непонимающе приподнял бровь, складывая руки на груди.       — Меня не предупреждали, что будет необходимость переодеваться при фотографе.       Кэйа хмыкнул, по-усталому цепко уставившись на Рагнвиндра.       — О, не переживайте, я видел моделей и в куда более интересном образе и положении, чтобы вы имели повод для волнения.       По щекам винодела густо идет румянец, и тот, делая вид, что прячет кашель тыльной стороной ладони, заслонил ею лицо. И быстро, быстрее, чем Кэйа рассчитывал, нырнул в палатку, оставляя после себя шлейф дорогого парфюма.       На самом деле, Альберих блефовал безбожно. Ни разу он не испытывал того благоговейного трепета, что заставлял его пальцы подрагивать мелко, чем когда нужно было прилаживать белую ткань хитона фибулами на плечах. Руки действовали на автомате, поддевая ловко пружину и иголку, надежно скрепляя одеяние, но сердце болезненно-сладко сжималось при взгляде на рассыпавшиеся по чужой спине огненные кудри. Ни разу Кэйа не встречал такого удивительного пылающе алого оттенка, а от того казалось, что пламя вот-вот лизнет ткань и его, Кэйины, пальцы, безжалостно сжирая кожу и оставляя после себя волдыри.       — В старину, — прокашливаясь, начал Альберих медово-тягучим голосом, чтобы отвлечь и себя, и Дилюка, — длина хитона и туники зависела от социального статуса человека, — смуглые пальцы расправляют белоснежную шелковую ткань, которая доходила до самых пят, — а шелка и вовсе носили лишь императорские особы, — ненавязчиво ерошит волосы сзади, делая вид, что их поправляет, — а чем изысканнее были инкрустированы эмалью и благородными металлами застежки, тем выше был статус.       Дилюк невольно потянулся рукой к фибуле на правом плече. Подушечками он нащупал витиеватый узор, умещенный на узкой полоске металла. Его горячие пальцы ненароком столкнулись с холодной ладонью Кэйи, и Дилюк отдернул руку, словно лед чужой кожи мог обжечь. Кэйа вновь затаил дыхание, чувствуя, как распускается в груди пылающий цветок.       — Еще немного, и…       Кэйа обошел Дилюка, останавливаясь перед его лицом и критически его оглядывая. Отпечаток усталости и многих часов работы отложился тенями под глазами и нездоровой бледностью. За пару минут Альберих легким слоем тональника и пудры выровнял тон кожи, при этом оставив след от солнечного поцелуя — бледно-рыжие веснушки на щеках и переносице.       — Готово, мастер Дилюк.       Кэйа отошел от зеркала, давая обзор Рагнвиндру на преобразовавшегося себя. Тот застыл на минуту, на пробу ощупывая шелк на своих плечах, что струился вниз по крепко слаженному мускулистому телу.       Щелк!       — Считайте, что съемка уже началась, — с хитрецой спрятался за фотоаппаратом Кэйа, довольно подмечая, что он успел поймать выражение лица и образ Дилюка раньше, чем тот рассыпался от появления камеры в поле зрения.       Повесив ее на шею, Альберих с улыбкой потянул за собой Рагнвиндра, стиснув горячие пальцы крепко-крепко своей смуглой ладонью и увлекая на солнечный свет.       И это действительно походило на кадры из сновидений, концентрированную мечту во флаконе с искристой огненной пылью.       Щелк!       И отображаются в объективе крупные грозди винограда, лежащие на мраморной коже предплечий. Перехватывает дыхание, в горло забиваются бабочки — Дилюк действительно уподобился античной скульптуре. Такие Кэйа видывал лишь на картинках да фотографиях Альбедо — но в Энканомии, там, глубоко под землей, холодный камень не знает живительного тепла солнца, а оттого источает свет иной, мертвый и леденящий. Дилюк же окутан языками пламени — волосы каскадом стекают по плечам, кольцами ложатся на бледную шею, тонкими рыжими завитками ниспадают на щеки. Внутри щемит, когда Кэйа вглядывается в получившиеся кадры — глаза у Дилюка не багровый агат, но расплавленный янтарь с кровавым оттенком, неповторимый, как растекающееся в закате небо. Взгляд намертво приковывается к губам — розовеющим, манящим, кажущимся совершенно недоступными. Есть ли у него дама сердца? Или, быть может, не дама? Или…       — Кэйа.       Мягкий, но настойчивый голос возвращает фотографа к реальности, когда тот обнаруживает себя замершим над камерой и вглядывающимся в последний кадр. Кэйа трясет головой, смахивая наваждение. Рекламная кампания. Фотосъемка в первую очередь посвящена ей. Альберих всучивает в руки Дилюка бутылку его же винодельни и надтреснутый бокал.       — Лей в него, только, Барбатоса ради, расслабься, это не стекло с ядом, а всего лишь алкоголь.       Дилюк сконфуженно напрягает плечи, и Кэйю эта зажатость убивает напрочь.       — Возможно, с моей стороны это несколько не профессионально, но не хотите сделать глоток для уверенности?       Дилюк отрицательно мотает головой.       — А в виде исключения?       Кэйа делает шаг ближе. Камера неаккуратно опускается на близ лежащий валун. Кэйа видит подрагивающие алые лучики ресниц, россыпь бледных веснушек, мечущийся по его лицу взгляд расплавленного на солнце красного янтаря. Дилюк тоже смотрит ему не в глаза, а ниже. О-о. О-о.       — А так? — шепчет Кэйа, рывком берет откупоренную бутылку и делает жадный глоток.       А затем накрывает влажными от вина губами рот Дилюка, передавая тому драгоценные капли. Губы у Дилюка горячие, и это ощущается, как поцелуй солнца, после которого ты непременно будешь уничтожен, сожжен ультрафиолетом. Пальцами Дилюк зарывается в темную синь волос на Альбериховой макушке, и сжимает крепко, притягивая к себе, губы размыкаются навстречу, и Кэйа сдавленно стонет в чужой рот, столкнувшись своим языком с его. Никогда еще вкус одуванчикового вина не раскрывался так ярко и полно, с горечью невысказанных чувств и сладостью первого поцелуя. Кэйа млеет и тает в чужих руках, воском стекает пальцами по чужим обнаженным рукам, заползая под шелковые ткани на плечах. Это лучше, чем любой разовый партнер, слаще, чем любая карамель на пенке кофе, терпко, как дорогой виски в граненном стакане, обжигающе, как прикосновение к пылающим сухим веткам.       И Кэйа не знает, но Дилюк чувствует то же. Звездный свет в его руках, космическая пыль на кончиках пальцев. Дилюк вино не жалует, но сейчас сцеловывает с чужих губ, забыв о совести и приличиях.       Отстраняются они неохотно, когда горло сжимает кольцом кислородное голодание, у Рагнвиндра съезжает заколотая фабулой ткань с плеча, а у Кэйи повязка сбита набок, обнажая край уродливого белесого шрама. Он прячет его поспешно, но знает теперь — Дилюк обязательно расспросит, и момент этот повторится, и будут галактики под веками, вкус звезд на губах и накрепко переплетенные пальцы. А пока Кэйа лишь возвращается к объективу, прячется за ним, и запечатляет, сохраняет бесценные фрагменты искреннего в своей пылкости Дилюка, рубиновые винные капли на мраморной коже, солнечный свет, путающийся в пожаре волос — то, что Кэйа любит, то, что он оставит для себя, и даже не будет вешать в пленке на кухонную стену.              Теперь незачем.