Crimson Rivers / Багровые реки

— Что ж, по крайней мере, здесь есть свои преимущества, — говорит Джеймс с притворным весельем, протягивая руку, чтобы схватить маленькое лимонное пирожное со стола, на котором полно изысканной еды. Регулус подавляет в себе желание закатить глаза. Конечно, Джеймс попытался найти во всем плюсы. Он настолько раздражающе позитивный, что Регулус ненавидит его. Он ненавидел его годами. Не всегда, конечно, но всё же годами.  Сириус выглядит уставшим. Он не ест, не ест и Регулус. Поезд едет, и единственный, кто говорит, — Джеймс. Регулус смотрит и удивляется, как у него получается вести себя так, будто все в порядке. Смотрит ли он на Регулуса, задаваясь вопросом, придется ли ему убить его, так же, как на него смотрит Регулус, спрашивая себя, сможет ли он вообще? Ничего не в порядке. — Нет, серьезно, ты обязан это попробовать, — заявляет Джеймс с набитым ртом, широко раскрыв глаза, размахивая перед ним пирожным. — Ладно, это все очень… мрачно, — произносит Пандора, стремительно входя в вагон и поджимая губы. То, что она из Святилища, видно сразу: дело в ее эксцентричном стиле — громком и драматичном. Но ее голос, несмотря на то, что именно она назвала имя Регулуса на жатве (стала жнецом, если хотите), звучит очень успокаивающе.   Регулус откидывается на спинку стула и ровным тоном говорит:   — Ну, смерть сама по себе штука мрачная, если речь не идет о людях из Святилища, я полагаю. Нам с Джеймсом вскоре предстоит стучаться смерти в дверь, так что прости нас за то, что мы несколько… сентиментальны. — Для нас смерть тоже мрачная вещь, — говорит Пандора, хмурясь, сводя брови к переносице. — Оу, как неожиданно, — отвечает Регулус, наклоняя голову в притворном замешательстве. — Я думал, вы, Священные, наживаетесь на подобных вещах, но, видимо, только когда дело касается таких людей, как мы.   Пандора сжимает губы в тонкую линию, выглядя до смешного задетой, и Регулусу не жаль. Она обиженно фыркает и прищуривается, глядя на него: — Знаешь, с твоим отношением я не жду, что у тебя будет много спонсоров, Регулус. — Что ж, это больше работа Сириуса, чем моя, — ворчит Регулус. — Тебе придется дать мне что-то, с чем я мог бы работать, Рег, — устало говорит Сириус. Его взгляд прикован к окну: он наблюдает, как мир снаружи проносится мимо них. — Я ничего не смогу преподнести спонсорам, если ты не дашь им что-то, что им понравится. — На самом деле, меня это мало волнует, — признается Регулус, потому что так и есть. Взгляд Сириуса переключается на него. — Тебя должно это волновать. На арене спонсоры могут спасти тебе жизнь. Я был бы мертв, если бы не мои спонсоры и не блестящее сотрудничество Эффи с ними, но я был харизматичным. Ты же… — Сириус кривится, и Регулус хмурится. Сириус щелкает пальцами и указывает на Джеймса. — А вот он? Ему будет легко найти спонсоров. Он очаровательный, он добрый, он знает, как понравиться людям. Сделать это будет все равно, что отнять конфету у ребенка. Но ты? Серьезно, ты никогда не улыбаешься, и ты… ты, блять, такой злой, и угрюмый, и несчастный. Людям это не понравится. — То есть правильно ли я понял, чтобы найти спонсоров, мне нельзя быть… собой? — спрашивает Регулус в неверии. — Да, именно, — тут же отвечает Сириус, херов мудак. — Будь как Джеймс. Регулус пялится на него. — Я вообще не такой, как Джеймс. — Да, и, как мы выяснили, в этом и проблема, — сообщает ему Сириус, совершенно не замечая, как эти слова ножом вонзаются Регулусу в живот. Регулус и так знает об этом. Регулус знал об этом долгое время. — Думаю… не знаю, — бормочет Джеймс, опуская взгляд на тарелку с пирожными. — В общем, я бы стал его спонсором. — Ты бы спонсировал всех, — говорит Сириус, тяжело вздыхая. Он качает головой в сторону Регулуса. — Даже не самых привлекательных. — О, а Джеймс, значит, привлекательный? — язвительно парирует Регулус. Джеймс ставит локти на стол и наклоняется поближе к Регулусу, приподнимая уголки губ. — Ты утверждаешь, что это не так? Не считаешь меня привлекательным? — Единственное, что сделает тебя сейчас привлекательным, — это если ты уйдешь отсюда, — говорит ему Регулус, поднимая бровь. — Ладно, это не очень мило. — Как мы уже выяснили, я не очень милый человек. — Это не очень привлекательная черта характера, знаешь ли, — произносит Джеймс. Регулус хмыкает. — И все же ты бы стал моим спонсором. — Да, но что поделать, я предвзят, — бормочет Джеймс, лениво протягивая руку, чтобы взять еще одно пирожное, и предлагает его Регулусу. — Возьми. Оно кислое и горькое, совсем как и ты. Регулус берет пирожное, затем — не глядя — вращает запястьем и запускает пирожное прямо в голову Сириусу. Судя по последующему вскрику, он не промазал. Джеймс разражается настолько сильным смехом, что начинает хрипеть, и даже Пандора испускает смешок, когда Сириус жалуется на то, что пирожное попало в волосы. На секунду неизбежность того, что скоро произойдет, не кажется такой разрушительной, и Регулус хотел бы существовать в этой секунде вечность. Это по-детски — хотеть остаться в одном моменте и спрятаться от всего мира, но он не может стряхнуть с себя это наваждение. Однако оно исчезает само по себе, потому что смех Джеймса растворяется, когда он выглядывает в окно с тихим «вот дерьмо, посмотри на это». Когда рельсы поднимаются, Регулус, проследив за взглядом Джеймса, видит, как за холмом гораздо быстрее, чем он был к этому готов, появляется Святилище. Честно говоря, это крепость. Город, да, но тем не менее неприступный. В центре самое большое здание — замок, возвышающийся над другими постройками с косыми крышами и башнями, сходящимися в одну точку. Джеймс медленно встает и подходит к окну, чтобы с интересом посмотреть в него, но Регулус двигаться отказывается. — Красиво, не правда ли? — шепчет Пандора. Красиво, но Регулус скорее откусил бы себе язык, чем признался в этом. Раньше он никогда не ощущал это так остро — абсолютное невезение от того, что он не родился в Святилище; но теперь его поражает, насколько это по-настоящему прискорбно. Любой, рожденный в Святилище, защищен, навсегда в безопасности, никогда не будет жить в страхе перед постоянно приближающейся гибелью или под контролем Святилища. По крайней мере, контроль этот будет не таким очевидным. Взгляд Регулуса цепляется за Сириуса. Сириус смотрит на Святилище с горькой усмешкой на губах, призрачное эхо прошлого мелькает в его глазах. Самое красивое место из всех, что люди когда-либо видели, а Сириус смотрит на него так, будто оно соткано из зла. Регулус всегда был и оставался подверженным влиянию своего брата; не важно, как сильно он боролся с этим инстинктом, но это бесполезно, особенно здесь и сейчас. Одного только этого взгляда Сириуса Регулусу достаточно, чтобы не доверять Святилищу. Он успокаивает себя тем, что не доверял бы ему в любом случае, но реакция Сириуса лишь укрепляет это ощущение. — Оу, — выпаливает Джеймс удивленно, и Регулус поворачивает голову. Он видит, что поезд слегка сбавил скорость и там, снаружи, люди; они бегут вслед за поездом, кричат и ликуют, как будто привезли новых знаменитостей. Они все Священные, это уж точно. Полное несоответствие с лежащим в основе этого всего ужасом становится решающим фактором, но в основном их выдает странное смешение стилей. Люди в плащах, мантиях, странных шляпах, безвкусных цветах — этого достаточно, чтобы желудок Регулуса скрутило. Улыбки и приглушенные восторженные крики только ухудшают это ощущение, и Регулус борется с желанием рявкнуть на Джеймса, чтобы он сел, особенно когда он начинает махать им. — Перестань выглядеть таким взвинченным, — бормочет Сириус, выражение его лица смягчается, когда он встречается со взглядом Регулуса. Он кивает головой в сторону Джеймса: — Игры на подходе, помнишь? И, кажется, он знает, как играть. — Я не хочу отыгрывать эту часть, — цедит Регулус. — Тогда ты умрешь, — отвечает Сириус. Регулус стискивает зубы, но Сириус даже не дрогнул, ни на йоту. Наконец, резко выдохнув через нос, Регулус отодвигает свой стул и подходит к окну, ближе к Джеймсу, скрестив руки на груди. Неважно, как сильно он старается, у него все равно не получается сделать выражение своего лица даже отдаленно похожим на открытое и дружелюбное — оно выходит лишь пустым. — Как ты выносишь самого себя, делая все это? — тихо спрашивает Регулус, переводя взгляд на Джеймса. — Они ведь не знают, — отвечает Джеймс, его улыбка даже не блекнет, пока он машет рукой так, будто хочет завести новых друзей. — Они в таких же условиях, что и мы, Регулус. На самом деле, это не их вина, если подумать. Не они создали игры. — Они смотрят их. Они любят их. — Да, как их и научили. Так же, как и мы смотрим их. Так же, как нас научили бояться их. Регулус качает головой. — Как ты можешь беспокоиться о них? Даже о них? Они полюбят нас, потом всплакнут, когда мы умрем, а после забудут, что мы вообще существовали, когда придут следующие. — Ну, если цель в том, чтобы не умереть, то тогда особой проблемы здесь нет, не так ли? — легко спрашивает Джеймс, быстро взглянув на него. — Это твоя цель, да? — Как и любого человека? — Надеешься дожить до конца? — шепчет Регулус. Джеймс продолжает махать рукой, когда произносит: — Намереваюсь. — У меня для тебя плохие новости, — оповещает его Регулус, не повышая голоса, когда он возвращает взгляд к толпе, мимо которой они проезжают. — Ты не доживешь до конца, даже если мне придется приложить к этому руку. Неважно, насколько ты важен Сириусу, я сделаю то, что дóлжно. — О, так ли это? — прижав ладонь к стеклу, говорит Джеймс, когда перестает притворяться и поворачивает голову, чтобы посмотреть прямо на Регулуса. — Я тоже, знай. Это и есть мой план — сделать то, что дóлжно. — Я не буду колебаться, — предупреждает его Регулус. — Даже на секунду? — бросает ему вызов Джеймс, его улыбка смягчается до тех пор, пока не становится грустной, а Регулус… Регулус колеблется всего секунду, которая длится слишком долго, и улыбка вновь расцветает на губах Джеймса, когда он отворачивается, чтобы снова начать махать рукой. С замершим сердцем Регулус возвращается на свое место.

~•~

— Ты справишься, — успокаивает Джеймса Сириус. — Они просто приведут тебя в порядок и выставят напоказ для знакомства. Я думаю… Ну, Пандора говорит, что в этом году у нас хорошая команда, поэтому я верю ей на слово. Мне надо сходить на разведку, встретимся с тобой и Реджи позже, ладно? Джеймс, который чувствует себя не в своей тарелке и которому кажется, что все происходит слишком быстро, чтобы он мог за этим угнаться, успевает только выпалить: «Э-э, да», прежде чем Сириус убегает. Джеймс чувствует себя так, будто с него сняли спасательный жилет. Он едва ли успевает распаниковаться, когда их с Регулусом уводят в разных направлениях. Джеймс оглядывается через плечо и удивляется, когда видит, что Регулус тоже смотрит на него. Разумеется, заметив, что Джеймс смотрит в ответ, он отворачивается и больше не оборачивается. — Ах, изумительно, — щебечет радостный голос, когда Джеймса заводят в комнату. Голос принадлежит мужчине с ярко-рыжими волосами, уложенными во что-то среднее между ирокезом и маллетом, и это на самом деле выглядит довольно неплохо. — Меня зовут Фабиан. Ты моя куколка, а другой трибут сейчас с моим братом, Гидеоном. Давай, проходи, раздевайся. — Что? — выпаливает Джеймс, выпучив глаза. — О, не нужно скромничать, — заверяет его Фабиан. — С тобой явно предстоит много работы. — Он останавливается, а затем протягивает руку и хлопает себя по лбу: — Господи, прости. Я тороплю весь процесс. Ты едва привык ко мне, да? Прости, прости, не то чтобы у нас с тобой много времени, к сожалению. Слушай, я обещаю не смотреть. Ладно, нет, это ложь. Суть моей работы буквально в том, чтобы смотреть, но я гарантирую — все в рамках приличий. Я просто помогу тебе выглядеть лучше, чем ты уже выглядишь. Доверься мне, тебе понравится. — Эм, — бормочет Джеймс, — можно я останусь в штанах? — Ладно, пока ты не пойдешь в ванную, конечно, — разрешает Фабиан, взмахивая рукой и отворачиваясь. Фабиан — лжец. Джеймсу, на самом деле, все это не нравится. Это странно, когда ты купаешься и кто-то находится рядом с тобой, даже если и не наблюдает за тобой (а Фабиан, спасибо ему, не делает этого). Он разрешает Джеймсу обернуть полотенце вокруг талии, когда тот выходит из ванной, но после этого весь процесс становится слегка похожим на пытку. Затем следует невероятное количество эпиляции воском, выщипывания волос, тычков и подталкиваний. В какой-то момент Фабиан беззаботно болтает, поднимая руку Джеймса и с силой выдергивая волосы у него подмышкой прямо с корнем. Он щелкает языком каждый раз, когда Джеймс вскрикивает, похлопывает его по плечу и говорит успокаивающим тоном, прежде чем повторить все сначала. Фабиан действительно делает вещи, которые Джеймсу нравятся, например, массаж всего лица, который, честно говоря, великолепен. К сожалению, этим дело не ограничивается. Впереди еще отшелушивание, увлажнение и еще больше выщипывания волос, теперь уже на бровях, из-за чего у Джеймса слезятся глаза. Но, что любопытно, слезится не тот глаз, где выщипывают бровь, а другой. Джеймсу также неуютно потому, что Фабиан снимает его очки и заставляет надеть контактные линзы, а затем спокойно выслушивает, как Джеймс почти десять минут подряд разглагольствует о том, почему он должен остаться в очках, только для того, чтобы все равно заставить Джеймса надеть контактные линзы. В конце концов Фабиан вынужден помочь ему, потому что Джеймс не умеет, и он тыкает Джеймсу в глаз (трижды), потому что тот продолжает вздрагивать, не в силах усидеть спокойно. Но, честно говоря, терпение Джеймса иссякает, когда дело доходит до волос. Фабиан моет их и делает этот замечательный массаж головы, от которого Джеймс чуть не засыпает, но когда краем глаза он видит ножницы, то тут же приходит в себя. Джеймс никогда в своей жизни не вскакивал со стула так быстро. — Нет, — твердо заявляет Джеймс, указывая на сбитого с толку Фабиана. — Точно нет. Если ты с этими ножницами сделаешь хоть шаг в мою сторону, то я начну тренироваться перед ареной уже сейчас, и следующим, кого сильно ткнут в глаз, будешь ты. Рот Фабиана раскрывается. — Но… но твои волосы… — Я прекрасно знаю, что с моими волосами, но ты прав, говоря, что они мои, Фабиан. — Джеймс, пожалуйста, это же катастрофа. — Нет, — уверенно настаивает Джеймс. — Можно я просто… — Нет. — А что, если я… — Нет. — Я… — Фабиан пораженно смотрит на него, затем делает тяжелый вздох и опускает руку. На самом деле, он выглядит невероятно опечаленным, и Джеймсу стало бы его жаль, если бы речь не шла о его волосах. Фабиан медленно убирает ножницы в сторону и кивает. — Да, ладно, хорошо. Знаешь, у меня было столько планов на них. Можно я их хотя бы немного уложу? Джеймс поджимает губы, но надежда в глазах Фабиана делает свое дело. Он слегка расслабляется. — Пока ты не пытаешься обрезать их или выпрямить, можешь делать с ними что хочешь. — Я… могу с этим справиться, — решительно говорит Фабиан. Сощурив глаза, он наклоняет голову в сторону Джеймса и взмахом руки отправляет его обратно на стул. Джеймс нерешительно идет вперед. Фабиан держит свое слово, и после укладки (не стрижки, и на том спасибо) Джеймса заставляют надеть удивительно обтягивающий костюм. Джеймс еще не видел таких странных, слишком в духе Святилища, костюмов: настолько темно-красный, что граничит с черным, с множеством золотых вставок. Он не знает, что и думать насчет костюма, когда Фабиан подводит его к зеркалу в полный рост и спрашивает его мнение. На самом деле, Джеймс знает, что выглядит хорошо. Он может увидеть, что выглядит хорошо. Он всегда был симпатичным и не стесняется признавать это, но это… Что ж, сейчас он выглядит действительно лучше. Его внешность осталась прежней, но в то же время он почти не узнает себя. Костюм не выглядит слишком кричащим или властным, он более стильный и цепляющий глаз, чем все, что Джеймс когда-либо носил. Его прическа слегка другая, более… объемная и каким-то образом, непринужденная? Ладно, возможно, Джеймс спросит Фабиана, как он это сделал. Но по большей части Джеймсу странно видеть себя без очков. Как будто его лицо голое, достаточно причудливо. Глаза кажутся больше. — Это… эм… — Джеймс прочищает горло и смотрит на Фабиана, который ждет его ответа, затаив дыхание. Бессильно Джеймс посылает ему кривую улыбку. — Это чу́дно. Ты прекрасно справился. Лицо Фабиана прямо светится. — Спасибо! Я рад, что тебе нравится. Пойдем, Гидеон уже должен был закончить. Джеймс тратит секунду, чтобы подумать о том, с чем пришлось мириться этому бедолаге Гидеону, если он работал с Регулусом, пытаясь делать все то, что только что сделал с ним Фабиан, и ему приходится сдержать смех, когда он следует за последним. Этот смех тут же застревает у Джеймса в горле, когда он видит Регулуса. Регулус вглядывается получше, когда видит его, резко моргая, но у Джеймса нет возможности задуматься о том, что бы это значило, потому что он слишком занят тем, что пялится на Регулуса. Просто… ну, Регулус, как правило, всегда в черном, и он… что ж, да, он, бесспорно, красив. Этого нельзя отрицать, и Джеймс никогда даже не пытался. Он знает об этом, Регулус наверняка знает об этом, весь их гребаный дистрикт знает об этом. Но это… Что ж, Регулуса тоже привели в порядок. На его щеках нежный румянец, волосы блестят (их все-таки подстригли), а костюм с серебряными вставками идеально сочетается с костюмом Джеймса, за исключением того, что он настолько темно-зеленый, что кажется почти черным. Его стрижка не претерпела кардинальных изменений, но, что бы Гидеон с ней ни сделал, теперь лицо и уши обрамляют локоны и волны, заставляя Регулуса выглядеть милее, чем обычно. Забавно, на самом деле, потому что Регулус не был милым с тех пор, как Сириус отправился на игры. — Где, блять, твои очки? — выпаливает Регулус, его голос звучит по-настоящему потрясенно, на грани с ужасом. Джеймс тут же чувствует себя так, будто нашел оправдание. Он вскидывает руки и вскрикивает: — Спасибо! Мне пришлось надеть линзы, Рег. А я действительно не хочу носить их. Я выгляжу очень странно? — Ты выглядишь… — Регулус замолкает, затем прочищает горло и прищуривается, глядя на Фабиана: — Отдай ему очки. — Не отдам, — твердо говорит Фабиан. — Я уже согласился не подстригать его. Регулус выпучивает глаза. — Ты собирался подстричь его волосы? — Спасибо! — снова выкрикивает Джеймс, чувствуя прямо сейчас такую невероятную поддержку. Он отчаянно указывает на Регулуса, смотря на Фабиана. — Видишь? Он понимает! — Какая упрямая парочка, — усмехаясь говорит Гидеон, смотря на Фабиана с поднятыми бровями. Джеймсу требуется секунда, чтобы понять, что Гидеон и Фабиан — близнецы, потому что, несмотря на то, что их лица (за исключением пары, почти незаметных глазу, различий) одинаковые, их прически и одежда сильно отличаются. — Ты позволил им обрезать твои волосы? — бормочет Джеймс, возвращая взгляд на нахмурившегося Регулуса. — Не смог выкрутиться. Как у тебя получилось? — Пригрозил убить его ножницами. — Ты бы… никогда этого не сделал. — Ну, он не знал об этом, не так ли? — Почему я об этом не подумал? — ворчит Регулус, скривившись. — Гидеону пришлось привязать меня к стулу. — Ты пытался укусить меня, — шипит Гидеон. — И я все еще хочу укусить тебя, — предупреждает Регулус, свирепо смотря на него, а Гидеон оборачивается к Фабиану с уставшим видом. — Фаб, я начинаю думать, что мы ошиблись с выбором карьеры. — Гид, я думал об этом же. Джеймс вздрагивает, когда по помещению проносится пронзительный звук, и Фабиан тут же хлопает в ладоши.  — Точно, да, пришло время идти к каретам. Так, их тащат фестралы, так что вы не сможете увидеть их, только если вы не видели смерть своими глазами — конечно, не через экраны. Мы слышали, что они очень мягкие существа, так что не переживайте на их счет. — Скоро вы познакомитесь с Доркас. Она руководитель команды и дизайнер всех ваших нарядов, — объясняет Гидеон, ведя их вперёд. — Все, что вам нужно, — это проехать на карете, — добавляет Фабиан. — Толпа может немного сбить вас с толку, но все закончится раньше, чем вы поймете. Сириус будет ждать вас в конце, когда все будет позади. Давайте, идите, стойте ровно, вот так... И снова все завертелось так быстро, что Джеймсу было трудно за этим угнаться. Их с Регулусом ведут в тоннель, где стоит одинокая карета, которую, кажется, ничего не держит. Они настороженно относятся к тому, чтобы забраться в неё и встать там, но, на самом деле, выбора у них особо и нет. Они едва обустраиваются, как карета дергается, и они вскидывают руки, чтобы ухватиться за ее края, в попытках сохранить равновесие. Пятно света в конце тоннеля растет, и вместе с ним далекий звук приглушённых криков восторга становится громче. По какой-то неизвестной Джеймсу причине его сердце начинает биться чаще, и он чувствует себя напряжённым. Возбуждение — не в самом хорошем смысле — нарастает до тех пор, пока он больше не может дышать. На них льется свет, когда они выезжают в центр арены, где сотни людей кричат и улюлюкают, бросают цветы, пока фейерверки взрываются и громко шипят у них над головами. Джеймс тут же чувствует, как разом обостряются все его чувства. Он не уверен, куда смотреть, фокусироваться ему не на чем. Его глаза почти отчаянно оглядывают пространство, и даже привычного успокоения от очков у него нет. Его голова вращается так, будто прикреплена к палке, мир проносится у него перед глазами цветами и лицами, пока он не начинает чувствовать, что его сейчас стошнит. Ему приходится прикрыть глаза, а затем он просто сдаётся и смотрит на Регулуса — единственного, кто имеет хоть какое-то значение во всем этом. Суть в том, что на Регулуса приятно смотреть. Как было сказано раньше, он всегда был красивым, так что это не что-то новое. Легкие изменения во внешнем виде многого не поменяли, только подчеркнули то, что и так было очевидным. Однако, это не единственное, что замечает Джеймс, смотря на него. Еще это просто успокаивает. Во всем этом, когда он чувствует себя потерянным и съежившимся, решение остановить свой взгляд на Регулусе оказывает на него успокаивающий эффект. Это действительно помогает ему дышать.  — Почему ты смотришь на меня? — спрашивает Регулус, даже не поворачивая голову в его сторону. Он слегка повышает голос, но все равно сквозь рёв толпы его трудно услышать. — Я просто... Я считаю, ты выглядишь по-другому, — выпаливает Джеймс, потому что не думает, что Регулус оценит тот факт, что даже один его вид успокаивает. Регулус ненавидит его. Джеймс знает об этом. — По-другому, — повторяет Регулус. — В хорошем смысле по-другому, — спешит объясниться Джеймс. — Разве я не выглядел хорошо до того, как Священные добрались до меня? — Что? Нет, ты... Это не то, что я сказал. Я просто имел в виду... Теперь Регулус действительно смотрит на него. — Ты тоже выглядишь по-другому. — В хорошем смысле по-другому? — спрашивает Джеймс, моргая. — Нет, — говорит Регулус, снова отворачиваясь. В следующий раз, когда он говорит, его голос тише, так что Джеймс почти упускает его мягкое «я скучаю по твоим очкам». Джеймс начинает отвечать, но замолкает, когда Регулус поворачивается вперёд, как только их карета останавливается. Он следит за его взглядом, направленным на башню, где находятся персоны особой важности. Там наверху не кто иной как Реддл, Повелитель Святилища. Он единственный, кто на самом деле стоит за играми, и, если бы Джеймс винил кого-то за то, как устроен их мир, то именно его. Реддл — старик, хотя для своего возраста он выглядит хорошо. У него седые волосы, с легким проблеском темно-каштановых прядей, точно таких же, как и его идеально подстриженная борода. На самом деле, он довольно симпатичный — сразу видно. На нем определенно дорогая мантия, которую шили специально для него; цепь от серебряных карманных часов свисает из кармана жилета, в той части, где он не застегнут. Даже отсюда Джеймс может сказать, что он тот человек, к которому обращаются все взгляды, когда он входит в комнату — изысканный, приосанившийся, устрашающий. Его темно-карие глаза проходятся по ним всем; взгляд критикующий и резкий, в нем ни следа тепла. На секунду он смотрит прямо на Регулуса, тщательно изучая его, и Джеймс чувствует, как холодок пробегается по позвоночнику. Затем, так же непринужденно, Реддл отворачивается, как будто ему стало скучно, как будто они для него ничего не значат, как будто они уже мертвы. Больше, чем само Святилище, больше, чем самих Священных, Джеймс презирает их Повелителя. Вот с кем он категорически не согласен. Карета дергается, и они продолжают свой путь, а Джеймс отводит взгляд от Реддла, чтобы снова посмотреть на Регулуса.

~•~

— Отлично, дом, милый дом, — радостно объявляет Пандора, толкая дверь и заводя их всех внутрь. Сириус помнит свою собственную реакцию, когда впервые вошел в апартаменты, предоставленные Святилищем. Чистое неверие и беспомощное удивление, чрезмерное осознание того, насколько все на самом деле нелепо. Становится таким очевидным, что ни один дистрикт не должен жить в нищете или голодать со всей этой вопиющей легкомысленностью, которая существует внутри Святилища. Сириус, спустя десять лет такого воздействия, миновал горечь и прочно обосновался в усталости. Реальность та еще сука. — Теперь у нас у всех свои комнаты, — продолжает Пандора, оборачиваясь к ним. Она идет спиной вперед, чтобы и дальше разговаривать с ними. Она чуть ли не спотыкается о ступеньку, но Сириус, безнадежно очарованный ей, вскидывает руку, чтобы подхватить ее. Сириусу не нравятся многие Священные, но с Пандорой он работает вот уже два года, и она хороший человек, несмотря на то что она из Священных. Это тяжело признавать, но некоторые из них действительно неплохие. — Ужин подадут через час, так что у вас есть время осмотреть свои комнаты и шкафы, смените ваши милые костюмы на что-то более удобное. Давайте, идите уже. Встречаемся здесь ровно через сорок пять минут, и не заставляйте меня вытаскивать вас за уши. Я не шучу. — Она не шутит, — подтверждает Сириус. Джеймс и Регулус обмениваются взглядами, а затем разделяются, чтобы, несомненно, посвятить время самим себе. Они оба молчали с самого парада для Священных. Сириус их понимает. Он тоже помнит, каково это. Сириусу тоже нужно время, чтобы привыкнуть. Возвращаться в Святилище, особенно в качестве наставника, никогда не было легко. Это просто другая версия игр; стоит признать, что вероятность умереть меньше, но легче от этого не становится. Уже в комнате Сириус садится на край кровати и делает глубокий выдох, закрывая глаза. Такое чувство, будто он сбрасывает маску, которую надел, как только вошел в город, вышел на арену, на которую его заставляли выходить снова и снова с момента его победы. Он уже увиделся с несколькими наставниками и знакомыми спонсорами, пытаясь узнать, чего ждать и во власти чего окажутся Джеймс и Регулус. Речь шла как о соперниках, так и о поддержке. В Святилище Сириус создал себе репутацию, он знает об этом. Он харизматичный тогда, когда хочет таким быть, и каждый год он делает все, что в его силах, чтобы вернуть хотя бы одного трибута домой, а это значит, что он сделал себя привлекательным. Несмотря на это, он знает, что временами он слишком несговорчивый, слишком непослушный, делает вещи, которые бы не стоило, которые создают ему кучу проблем. Грюм, его приятель-наставник из другого дистрикта, сказал ему быть более осторожным. Хоть он и параноидальный ублюдок, Сириус принял его совет во внимание и провел тонкую грань, по которой теперь ходит. Он делает себя желанным настолько, что ему сходят с рук те вещи, которые другим бы не сошли, но он достаточно осторожен, чтобы не перегибать — не тогда, когда на кону чужие жизни. Он преподносит себя как энергичного молодого человека, которым все хотят быть или с которым все хотят быть, очаровывая каждого своей улыбкой и пышными словами, а потом он возвращается в одиночество своей комнаты и ненавидит себя за это. Но что он может поделать? Если он этого не сделает, тогда он не попробует все, что в его силах, чтобы спасти хотя бы одного своего трибута, и эта вина убила бы его. Когда же они неизбежно умирают, вина все равно почти убивает его. В этом году все уже выглядит печально. Регулус действительно не осознает влияние того, как он себя преподносит. Уже заметно, как люди хмурятся только при упоминании его имени, из-за его поведения. Он вообще не выглядит довольным своим пребыванием здесь, сказал один из спонсоров, и Сириусу дорогого стоило не выцарапать за это его чертовы глаза. Конечно, он не доволен, ты, гребаный идиот. Вот что хотелось закричать Сириусу, и все же каким-то чудесным образом он этого не сделал. Он нацепил улыбку на лицо и описал Регулуса как сильного и тихого человека, когда на самом деле он вообще не такой. На самом деле он просто маленький угрюмый кусок дерьма, которому не нравится большинство людей, что Сириус втайне всегда находил милым. Но здесь? Это его погубит. Не помогает и то, что люди уже оживились, натравливая Регулуса и Джеймса друг на друга. Выбирают чью-то сторону. Выставляют их врагами, воюющими друг против друга. Люди наживаются на этом, кровожадные до драмы о том, что лучший друг и младший брат Сириуса находятся по разные стороны баррикад. Уже ясно, кому они благоволят. Джеймсу. Конечно, Джеймсу. Он встал и помахал рукой. Он улыбнулся. Он физически крупнее Регулуса, что, честно говоря, мало что значит. В конце концов, Сириус убивал на арене людей в три раза больше него. Размер, блять, не имеет значения, и из-за этого люди недооценивают Регулуса. А еще потому что они ничего не знают о его навыках. Сириус, разумеется, делает все возможное, чтобы развеять это впечатление, потому что было бы идеальным найти спонсоров для обоих трибутов, и если их будут воспринимать как соперников, то это будет практически невозможно. Просто ничего не получится.. Что бы он ни говорил, люди сосредоточены лишь на том, что он думает. Кто, по его мнению, убьет другого? Кого он хочет видеть победителем? За кого он на самом деле болеет? Как будто им даже в голову не приходит, что для него это не весело, что его тошнит просто при мысли об этом. Как будто он такой же, как они. Черт, Сириус не знает, как он собирается это провернуть. Вздохнув, он с трудом поднимается и плетется к шкафу, едва взглянув на то, что ему приготовили. Обычно это одно и то же, и он точно знает, где искать мягкую рубашку и свободные штаны, что-то, в чем ему будет комфортно, пока он ужинает. Но сначала ему нужно принять душ, чтобы смыть с себя эту грязь, которую он чувствовал на себе весь день, поэтому он идет именно туда. Когда он выходит, уже почти время ужина, и Пандора действительно вытащит его за ухо, если он опоздает (однажды она так и поступила), поэтому он сушит волосы лишь наполовину, оставляя их влажными и спадающими на плечи, отчего воротник намокает, а затем уходит. Он не удивляется, увидев, что Джеймс и Регулус тоже приняли душ, несмотря на все старания Фабиана и Гидеона. Он знает, каково это, когда тебя выставляют напоказ перед Священными, словно кусок мяса, и это тоже мерзко. Стол уже накрыт, перед ними выставлена роскошная еда. Регулус и Джеймс смотрят на стол так, словно даже не уверены, что могут или хотят к нему прикоснуться, но Пандора быстро начинает наполнять свою тарелку, напевая что-то себе под нос. Сириус слегка кивает Джеймсу и Регулусу, наполняя свою тарелку, и это побуждает их сделать то же самое. — Извини, прости, просто... — Сириус поднимается со своего места и подзывает к себе мужчину с тележкой, протягивая руку к его затылку, чтобы найти застежку от маски на его лице. Мужчина в панике мотает головой, светло-карие глаза расширяются, а пальцы Сириуса нащупывают застежку, когда их взгляды встречаются. На мгновение Сириус застывает на месте, несмотря на то что обычно для него это быстрое дело — снять маску. В такие моменты он отчетливо осознает, что держит жизнь человека напротив в своих руках. Мужчина, должно быть, чувствует то же самое, потому что он так же замирает, настолько напрягаясь, что выглядит как камень. Маска натянута на его лицо до кончика носа. Она сделана из черного, жесткого металла, с тремя прорезями над ртом, из-за которых едва виднеются маленькие уголки губ. Маска прилегает к челюсти — это сделано специально для того, чтобы убедиться, что тот, на ком она надета, не сможет раскрыть рот, чтобы заговорить. Видны лишь глаза мужчины и легкая россыпь веснушек под ними, но на этом все. Преступники Святилища — такова их судьба: на них надевают намордники или проводят над ними эксперименты. Иногда все вместе. Все ради игр, ведь каждый год придумывается что-то новое, а потом их приговаривают к пожизненному рабству в Святилище. Когда Сириус узнал об этом, то сразу же возненавидел. Он никогда не испытывал такого сильного отвращения к Святилищу до того момента, пока не узнал, что люди из дистриктов, которые каким-то образом бросали вызов Святилищу или даже просто пытались убежать, были пойманы и отправлены сюда. Первую служанку в маске он встретил, когда ему было шестнадцать, и он умолял девушку снять ее. Только до тех пор, пока Эффи не сообщила ему, что если ее поймают за тем, что она сняла маску, или если кто-нибудь узнает, что она так делала, то ее убьют. И он решил снимать маски вместо них. Дело в том, что это все равно рискованно. Слугам приходится надевать маски обратно, когда они уходят, чтобы вернуться на ночь в свои камеры, но Сириус всегда ясно давал понять, что здесь они могут обходиться без них. Пандора была поразительно спокойна, когда он сообщил ей об этом, и она пообещала никогда не произносить ни слова об этом. Даже после того, как он пригрозил убить ее, если она это сделает, пообещав ей, что это будет его слово против ее. А он сделал себя достаточно важным, чтобы ему поверили. Она даже глазом не моргнула и просто согласилась. Судя по тому, как это происходит, Сириус должен снять маску, потому что сами они этого не сделают. Если ему очень повезет, то некоторые из них почувствуют себя настолько комфортно, что первым делом будут приходить к нему, чтобы он сделал это своими руками. Это был максимум, к которому он смог приблизиться. Он понимает почему. Они буквально умрут, если снимут маски, и на самом деле это всего лишь лазейка, которую никто не осмелился проверить в открытую. Никто из них, включая его самого, никогда не чувствовал необходимости рисковать, чтобы узнать, что произойдет, если кто-нибудь прознает, что их маски были сняты, даже если они их не снимали. Обычно Сириус просто снимает маску, прежде чем они успевают что-либо сделать. Он на собственном горьком опыте убедился, что некоторые впадают в панику и бросаются назад, даже, возможно, причиняют себе боль, и ему никогда не хотелось, чтобы это происходило. Он просто быстро снимает маску и объясняет, что они не должны ее носить, не здесь, что здесь, с ним, они в безопасности.  — Все в порядке, — бормочет Сириус. — Ты в порядке. Это не должно было сработать. Этот человек должен был отойти в сторону и вернуться к своей работе, но он этого не сделал. Он просто... остается там, где стоит, уставившись на Сириуса своими широко раскрытыми глазами. — Я собирался снять ее, — объясняет Сириус, и этот пристальный взгляд останавливается на его лице, изучая его более внимательно. — Тебе не обязательно носить ее здесь. Мне… нам это не нужно. Когда ты здесь, ты в безопасности. Никто никогда не узнает, я обещаю. Я не пытаюсь тебя убить, я просто даю тебе возможность дышать. Мужчина медленно отстраняется, и впервые с тех пор, как Сириус сам был трибутом, он не снимает маску со слуги, приставленного к их апартаментам. Его рука медленно опускается, и он чувствует разочарование, в горле образуется ком, потому что это просто... это неправильно. Это нечестно. Никто этого не заслуживает, и это действительно отвратительно, что они настолько приучены бояться за свою жизнь, что чувствуют, что должны так жить. Бутылка вина, которую мужчина держал в руках, опускается обратно на тележку, и его глаза все еще смотрят на Сириуса, когда он поднимает руку к затылку и самостоятельно снимает с себя маску. У Сириуса буквально перехватывает дыхание, когда маска сползает с лица мужчины, открывая вид на все остальное. Его веснушки не покрывают остальную часть лица, и губы розовые и полные, но до смешного потрескавшиеся. Сириус наблюдает, как эти губы приоткрываются, и мужчина тихо выдыхает, его ресницы подрагивают.  — Оу, — выдыхает Сириус, уставившись на него, и не может придумать, что же сказать дальше. Его разум совершенно пустой. Пандора, к счастью, уже достаточно хорошо знает его, чтобы спросить вместо него: — Как тебя зовут? Обычно, в большинстве случаев, слуги не говорят даже без маски. Только двое за восемь лет, что Сириус здесь, говорили, и один из них говорил только тогда, когда к нему обращались, — его звали Райнер. А другая действительно говорила, иногда даже слишком много. На самом деле, она практически никогда не затыкалась с тех пор, как поняла, что может свободно говорить. Ее звали Миртл, и, сколько бы раз Сириус ни хотел сказать ей заткнуться, он ни разу этого не сделал. Но в целом слугам требуется время, чтобы действительно свыкнуться с этим. Никто никогда не называл своего имени, когда его спрашивали в первый раз.  Этот мужчина называет. — Ремус Люпин. — Ты… ты голоден? — спрашивает Сириус, все еще просто глядя на него. Он рассеянно указывает на стол, не сводя глаз с Ремуса. — Ты мог бы просто поставить вино на стол, и мы могли бы налить его себе сами. Присоединяйся к нам. У нас много еды. За все годы, что Сириус предлагал, ни один слуга не соглашался, независимо от того, насколько комфортно им было с Сириусом и его трибутами. Он предлагал во время каждого приема пищи, но они никогда не соглашались. Ремус переводит взгляд на стол, затем снова возвращает его на Сириуса. Уголки губ ползут вверх, когда он говорит: — Я был бы не против поесть. Сердце Сириуса бешено колотится, и он не знает почему. Ремус небрежно кладет маску на стол, отодвигает стул и усаживается на него. Сириус, по-странному ошеломленный, просто продолжает стоять, уставившись на Ремуса, и Регулусу приходится резко пнуть его под столом, чтобы заставить снова двигаться. Когда Сириус наливает себе вино, он наливает много.