Crimson Rivers / Багровые реки

— Становится по-настоящему холодно, — шепчет Питер, сгорбившись в центре пещеры у маленького потрескивающего костра, обхватив руками поджатые ноги. Джеймс тяжело выдыхает, видя, как из его рта выходит прозрачный пар. По мере приближения ночи становится так холодно, что это начинает вызывать беспокойство. Рядом с ним Вэнити дрожит так сильно, что у нее стучат зубы, несмотря на то, что она сидит к огню настолько близко, насколько это возможно. — В-вы знаете, — говорит Вэнити сквозь дрожь. — М-м-мой м-м-ментор сказ-з-зала, чт-т-то замерз-з-зание является од-д-дной из главных причин смер-р-рти на ар-р-рене. Так что плохи наши д-д-дела. — Будь оптимистичней, — бормочет Джеймс. Его пальцы замерзли так сильно, что он почти перестал их чувствовать. — Перебирайся сюда, Питер. Питер, как будто каждое движение приносит ему боль, с содроганием переходит на другую сторону, кивая, когда Джеймс жестом просит его сесть по другую сторону от Вэнити, чтобы зажать ее между их телами. Они все одновременно, не переговариваясь, придвигаются ближе к огню, протягивая к нему руки в попытке согреться. Вэнити вплотную прижимается к ним, все еще сильно дрожа. — Дж-дж-джеймс, — хрипит Вэнити. — Если т-т-темперратура понизится еще б-б-больше, мне не свет-т-тит ничего хор-р-р-р-рошего. — Эй, мы не дадим тебе замерзнуть, слышишь? — говорит Джеймс мягко, толкая ее плечо своим в попытке подбодрить. — Я и Пит. И мы будем поддерживать огонь всю ночь. Возможно, замерзание и является основной причиной смерти, но… Но это не станет причиной твоей. Твой ментор просто пыталась подготовить тебя, вот и все. Вэнити сдержанно и отрывисто кивает. — Она была очень добра ко мне и к Хо-ходжу. Дала нам д-д-действительно хорошие советы. — Погоди, Ходж, — спрашивает Питер с любопытством. — Он из твоего дистрикта? — Д-д-да, — бормочет Вэнити. — Кто твой ментор? — спрашивает Питер. — М-марлин МакКиннон, — отвечает Вэнити, заикаясь. Джеймс удивленно моргает. Сириус, разумеется, был очень откровенен во всем, что успел узнать о своих коллегах-наставниках, а также об их трибутах, но в отдельных случаях рассказывать было особо нечего. Некоторые наставники остаются скрытными в таких вопросах, особенно если знают, что им это выгодно, — по крайней мере так сказал Сириус. Стоит неверной информации попасть не к тому человеку, и жизнь их подопечных окажется под угрозой. Сириус, впрочем, упомянул Марлин, но ему почти нечего было рассказать о ней, кроме того факта, что в этом году у нее два молодых трибута, которые, скорее всего, очень быстро умрут. — Да, Марлин МакКиннон, — мягко комментирует Джеймс, наблюдая, как на лице Вэнити мелькает маленькая, задорная улыбка. В ней читается восхищение, и это заставляет сердце Джеймса болезненно сжаться. — Сириус немного рассказывал нам о ней. Он мой наставник. Ну, он мой лучший друг, но также технически и мой наставник. — Я з-з-знаю, — говорит Вэнити, умудряясь закатить глаза, несмотря на пробивающую тело дрожь. — Вс-с-се з-з-знают. Джеймс слабо смеется, прижимаясь к ней чуть сильнее, и с благодарностью замечает, что Питер делает то же самое. В этот момент они практически зажимают ее между собой, отчаянно борясь за то, чтобы ей стало теплее. — Точно. Ну, Сириус рассказал нам, какая она замечательная, знаешь. Он сказал, что они друзья. Ты знаешь, что это значит, не так ли? — Ч-ч-что? — спрашивает Вэнити, смотря на него снизу вверх. — Это значит, что мы тоже друзья, — говорит ей Джеймс с едва заметной мягкой улыбкой. В ответ на эти слова Вэнити расплывается в лучезарной улыбке, несмотря на стучащие от холода зубы. Она немного отворачивается, вжимаясь лицом в плечо Питера, едва слышно смеясь, и Питер смеется вместе с ней. Ночь продолжается. С каждой минутой становится все холоднее, и дрожать начинают все. Правда Вэнити дрожит все меньше — что, как знает Джеймс, является очень плохим знаком. Она заснула, и это тревожит его, но он продолжает поддерживать огонь и растирать одну ее руку своими ладонями, в то время как Питер делает то же самое с другой. В какой-то момент Питер произносит: — Джеймс… — Да? — спрашивает Джеймс, глядя на него. Лицо Питера принимает болезненное выражение, когда он опускает взгляд на Вэнити, прежде чем снова осторожно поднять на него глаза. Джеймс мгновенно качает головой, отвергая то, что Питер хочет сказать еще до момента, как он успевает это произнести. — Нет. Нет, Питер. Она… я знаю, что все не очень хорошо выглядит, но она… она будет… — Джеймс, — настойчиво произносит Питер, выглядя при этом разбитым. — Она доживет до утра, — отвечает Джеймс отрывисто. Его голос тверд, и он сильнее начинает растирать ее руку. Она ощущается, как зажатый между его ладонями лед. Питер открывает и закрывает рот, его лицо искажается в гримасе боли, прежде чем он отворачивается, не говоря ни слова. Хмурясь, он подбрасывает в костер еще одну ветку, дрожа всем телом. Оранжевое сияние костра подсвечивает его лицо и стены пещеры. Джеймс смотрит вниз на Вэнити, чувствуя, как грудь сжимается от беспокойства. В этот момент раздается пушечный выстрел, от которого Джеймс вздрагивает и весь напрягается. Первая мысль, которая обжигает его сознание: Регулус? Затем он вскидывает руку, чтобы дотронуться до шеи Вэнити и проверить ее пульс. Она все еще дрожит, но уже не так сильно. Ее дыхание касается его руки. Оно слишком замедленное и прерывистое, но оно все еще есть. — Она… — начинает Питер, не в силах закончить фразу. — Да, она… Она жива. Она выживет, — говорит Джеймс с глубоким выдохом, переводя взгляд на Питера. Он опускает свою руку, чтобы вернуться к согреванию окоченевших пальцев Вэнити. — Пять, — выдыхает Питер, поворачивая голову, чтобы посмотреть на устье пещеры. — Как ты думаешь, кто… — Я не знаю, — хрипит Джеймс подавлено. Его желудок сводит от тревоги и страха. Не он. Пожалуйста, только не он. Он шумно сглатывает. — Я действительно не знаю.

~•~

Регулус смотрит на небо, несмотря на то, что его зрение постоянно затуманено его дыханием — клубы белого пара поднимаются вверх при каждом срывающемся с онемевших губ выдохе. Он весь дрожит. Ему так холодно, что каждая клеточка его тела ноет от боли. Небо усеяно звездами. Это похоже на насмешку. Здесь нет созвездий, которые он знает, как будто небо было спроектировано без них. Просто безымянные звезды, висящие в небе нелепой бутафорией. Ненастоящие. Но все равно Регулус смотрит на самую яркую из них и представляет, что это Сириус. Пещера, которая ощущается буквально как гребаный ледник, — не самое лучшее место пребывания в эту секунду, но у него нет особого выбора. Он лежит спиной на самой высокой точке пещеры. В его сумке, к счастью, оказалось одеяло, которое, вероятно, является его единственным спасением на данный момент. Он завернулся в него, что помогает ему удерживать внутри себя минимальное тепло, на которое способно его тело. Возможно, это единственное, что сейчас стоит между ним и смертью. Смерть окружает его со всех сторон, и это не просто драматическое заявление. — Давай, Блэк, нет смысла прятаться! Вот и пример, который это подтверждает. Регулус рассмеялся бы, если бы мог, но он действительно слишком замерз, чтобы сделать это. Он даже не удосуживается повернуть голову, уже зная, что увидит. Мальсибер, Эйвери, Бернис, Ходж и Квинн находятся там же, где он видел их в последний раз: они стоят на другом берегу реки с камнями в руках рядом с большим костром, согревающим их. Уилла и Аксус еще не вернулись и последний выстрел пушки — пятый мертвец — звенит у него в ушах. Он надеется, что это был не Эван. Он отказывается думать о том, что это был Джеймс. Пожиратели смерти, обнаружив Регулуса на берегу багровой реки, тут же принялись запугивать его. Вскоре они начали забрасывать его камнями. Спрятаться в пещере не получилось, потому что Бернис и Эйвери удивительно меткие стрелки; единственное, что спасло его от участи быть забитым камнями до смерти, — это вскарабкаться наверх, где они не могли бы попасть в него. Однако это не значит, что они не перестали над ним издеваться. Конечно, между их нападками было несколько перерывов — например, пауза, которую они взяли, чтобы разжечь огонь, когда температура значительно упала (и продолжает падать), — но они всегда возвращались к издевкам. Они испробовали все — от насмешек над ним, заканчивая угрозами и попытками убедить его спуститься. В какой-то момент Мальсибер даже подбил его бросить один из своих кинжалов, попробовав взять его на слабо, но Регулус на это не повелся. Он ни за что не даст им в руки оружие. Конечно, ему приходило в голову просто выбросить все оружие и припасы в реку, чтобы никто не смог до них добраться, но он не хочет этого делать по нескольким причинам. Он не знает, как будут развиваться события, а это только первый день, поэтому он будет очень зол на себя, если в будущем ему что-то понадобится, а он не сможет это достать, потому что уже выбросил. Кроме того, распорядителям игр это точно не понравится, а он не хочет давать им еще больше поводов для нападок. К тому же, выбросить все в реку можно только в том случае, если рядом не будет никого, кто будет бросать в него камни. Он все еще раздумывает над тем, чтобы сделать это, если Пожиратели уснут, но все же… думает, что должен быть в очень плохом эмоциональном состоянии и в полном отчаянии, чтобы найти в себе мужество просто выбросить припасы и оружие, которые могут пригодиться в будущем. Эйвери — идиот — пытался завербовать его, сказав, что они сохранят ему жизнь, если он предоставит им оружие и припасы, перекинув те через реку. Регулус, совсем как Джеймс, сказал им пойти на хуй, но, определенно, был менее вежлив при этом. Поначалу Регулус насмехался над ними в ответ. Дразнил их. Делал все возможное, чтобы раззадорить и разозлить их, что, вероятно, было глупо, но они же не могли до него добраться, и, честно говоря, он вроде как по-детски наслаждался этим. Но по прошествии времени Регулус замолчал и перестал принимать в этом участие. Теперь он слишком замерз, чтобы говорить. Технически у Регулуса есть преимущество. У него под рукой все оружие и припасы. Но это ни черта не значит, когда он не может отступить или даже получить доступ к ним без того, чтобы в него не бросали камни. От большинства он увернулся, но несколько зацепили его, так что завтра у него на теле, несомненно, расцветет множество синяков. И все же угроза Пожирателей смерти кажется такой незначительной по сравнению с угрозой природных стихий. Регулус искренне переживает, что к утру он замерзнет до смерти. Сейчас снаружи так холодно, что, честно говоря, он думает, что многие из трибутов, кто поменьше его, замерзнут до смерти. Может быть, кто-то уже замерз. Пятый человек мертв. Кто или как — пока неизвестно. Не помогает и то, что Регулус не может развести костер в пещере. У него есть спички, но нет ничего, чтобы поддерживать огонь. И вот он здесь, трясется как осиновый лист на ветру и хмурится на небо. Если это будет причиной его смерти, он устроит гребаный бунт. — Эй! Эй, вы видите это? Река замерзла! — резко кричит Эйвери, и Регулус замирает. Ну, он замер настолько, насколько это возможно, то есть едва ли, учитывая, как сильно он дрожит. — Думаешь… — Попробуй. — Пошел ты. Сам попробуй. Регулус судорожно поднимается, сворачивает одеяло и запихивает его в сумку, переворачиваясь на спину. Ему все еще очень холодно, но то, как быстро адреналин заполняет его нервную систему, и то, как начинает приливать кровь, подстегивает его к действию. Он ползет дальше по пещере, не высовываясь, держа в руках кинжал. Регулус достигает вершины пещеры как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мальсибер хватает Ходжа за руку и толкает его к реке, огрызаясь: — Ну что? Иди. Посмотрим, выдержит ли лед. Ходж нерешительно смотрит на реку, обхватив себя руками. Регулус наклоняет голову, чтобы тоже осмотреть ее. Река все еще ярко-красного цвета, даже в темноте, но сверху ее покрывает толстая пленка льда, под которой она кажется розовой. Медленно, с видом полного ужаса, Ходж шаркает к краю реки. Долгое время он не двигается, и Бернис делает шаг вперед, грубо пихая его в плечо, чтобы подстегнуть к действию. Регулус напрягается, когда Ходж достигает реки и медленно, ох так медленно, выставляет ногу, чтобы прижать носок ботинка ко льду. Тут же бледные руки ударяются о дно, заставляя Ходжа вскрикнуть и попятиться назад, но им не удается пробить поверхность. Они на мгновение замирают, а затем снова отступают, исчезая в глубине. — О, да, именно так мы и переберемся, — заявляет Эйвери, и по его лицу расползается дикая ухмылка. Регулус видит, как напрягается его тело, когда его нога врезается в землю, а затем он начинает бежать, небрежно ступая прямо на лед и не обращая внимания на руки, стучащие по льду под ним. Итак, Регулус увидел достаточно. Резко развернувшись, Регулус вскакивает на ноги и бросается бежать, едва не спотыкаясь на спуске в пещеру, ведущему к твердой земле. Ему удается сохранить равновесие, и он использует этот момент, чтобы придать себе дополнительный импульс, бросаясь вперед со всей силы. — Он убегает! — Оружие, оружие, сначала возьмите оружие, мать вашу! — рычит Мальсибер. — Эйвери! Эйвери, ты, блять… Регулус не оглядывается и не позволяет себе колебаться, когда бросается на покрытую льдом реку, не останавливаясь ни на секунду, слыша, как руки бьются под его ногами, пытаясь добраться до него. С сумкой на спине и кинжалами наготове, Регулус скользит по льду, пока не достигает твердой земли на другом берегу, направляясь сразу в лес. Кто-то — Эйвери, без сомнения, — не останавливается, чтобы достать оружие, и вместо этого продолжает преследование, не сбавляя скорости. Регулус добирается до леса и пробирается дальше, едва ли видя, куда идет. Последние несколько часов он провел в холоде. У него не было воды (если честно, у Пожирателей смерти тоже), и он также не бездельничал весь день. Несмотря на скорость, с которой он бежит, холод и истощение — серьезные проблемы, ведущие к тому, что Эйвери его догоняет. Регулус знает, когда он уже близко. Он слышит его. Он пытается убежать, но это бесполезно. Эйвери врезается ему в спину, толкая его на землю, и Регулус падает. Он судорожно ворочается, пытаясь стряхнуть Эйвери с себя, но тот просто забирается на него сверху. Он наваливается на Регулуса, ударяя по земле, а затем поднимает руку в темноте и бьет Регулуса по лицу. Эйвери держит камень. Большой. Холодный камень, который рассекает щеку Регулуса и ударяет его по губе достаточно сильно, чтобы из уголка рта пошла кровь. Регулус чувствует ее вкус на языке — густую массу соли, железа и ржавчины. Это отвратительно, честно говоря, но он проглатывает ее, чтобы отдышаться, потому что в данный момент он точно не может ее сплюнуть. Тяжело дыша, Эйвери, кажется, крепче хватается за камень обеими руками, поднимая его высоко над головой, и Регулус резко осознает, что сейчас ему проломят череп. Мир не замедляется с приближением смерти; кажется, что он ускоряется, и мозг Регулуса не успевает за ним. Однако его тело в отличие от разума не испытывает подобных проблем. Это рефлекс. Просто мгновенный инстинкт. Регулус вскидывает ноги и резко бьет Эйвери коленом между ног, заставляя того со стоном упасть вперед, а затем взмахивает рукой и погружает кинжал в его горло по самую рукоять. Эйвери издает сдавленный звук. Регулус видит его в мельчайших подробностях, даже в темноте. Он видит, как Эйвери застывает. Его руки все еще подняты, словно он марионетка на ниточках, которые, как он еще не понял, были оборваны. Его глаза расширены от шока, рот открывается и закрывается, не издавая ни звука. И тут Регулус с глубоким, тяжелым вздохом выдергивает лезвие. Руки Эйвери падают, камень с грохотом ударяется о землю. Его глаза стекленеют, заметно тускнея. Когда Регулус наклоняется и толкает его, Эйвери падает на бок. Из его горла хлещет кровь. Не успевает Регулус встать, как тишину рассекает пушка, и Эйвери больше не двигается. Больше не дышит. Эйвери обладает той неестественной неподвижностью, которая возникает из-за отсутствия жизни, потому что он мертв. Регулус только что убил его. Мир словно искажается, пока Регулус смотрит на тело Эйвери, застывшее на месте с широко раскрытыми глазами. Он не может прийти в себя, пока не слышит топот ног по лесной земле, направляющихся прямо к нему. Густо сглотнув, Регулус еще секунду смотрит на Эйвери, слишком хорошо помня о крови, которая капает с его клинка и с кончиков пальцев, а затем поворачивается на месте и продолжает бежать. Он не оборачивается.

~•~

Джеймс — единственный, кто не ложится спать, даже когда Питер засыпает. Вэнити свернулась калачиком рядом с ним. Они переместились так близко к огню, что это, вероятно, технически опасно, но тепло, кажется, помогает. Она снова дрожит и дышит глубже, что Джеймс воспринимает как хороший знак. Тем не менее, для поддержания огня необходимы дрова, поэтому он поднимается, чтобы в одиночку противостоять холоду. Снаружи глубокая ночь. Высоко в небе висит луна. Глаза Джеймса чешутся от желания спать, но он не сможет уснуть, пока не узнает, кто мертв и, что еще важнее, кто нет. Погибших уже шесть. Пушка выстрелила в шестой раз несколько часов назад, заставив Джеймса запаниковать, когда он подумал, что Вэнити перестала дышать, но она дышала. Она сильная. Она боец. Вэнити будет бороться до утра, пока снова не станет тепло. Это не значит, что общая паника Джеймса прошла, потому что она никуда не денется, пока он не будет абсолютно уверен в том, что Регулус жив. Джеймс думает, что жив. Странно, но он уверен, что… что понял бы каким-то образом, если это было бы не так. На каком-то интуитивном уровне. Точнее, Джеймс знает, что он не будет в полном порядке, пока не увидит Регулуса снова. А ему это необходимо. Уже завтра Джеймс отправится на его поиски, потому что как, черт возьми, он сможет вернуть его домой, если все это время не будет рядом с ним? У Вэнити теперь есть Питер, который присмотрит за ней, пока Джеймс не вернется с привязанным к нему Регулусом. Завтра Джеймс найдет его. За пределами пещеры — ужасный, суровый, абсолютно жестокий холод. Сильный, немилосердный ветер впивается в его открытую кожу мелкими осколками. На улице так холодно, что его тело трясется, словно его скелет вибрирует, пытаясь сбросить плоть, как особенно жесткое пальто. Джеймс наклоняет голову и стискивает зубы, собирая первые попавшиеся палки. Их хватит только на то, чтобы дожить до утра. Джеймс успевает собрать небольшую охапку и уже собирается вернуться в укрытие пещеры — не самое лучшее, но лучше, чем ничего, это уж точно, — когда раздается звук трубы и горна, который заставляет его бросить все и обернуться. Он поднимает голову к небу и смотрит на объявление падших трибутов. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — умоляет Джеймс. Их показывают в том порядке, в котором они погибли. Сначала появляется человек, которого Джеймс не знает — один из тех, кто отказывался говорить с кем-либо, — и, несмотря на это, сердце Джеймса сжимается, когда его лицо возникает в небе. За ним следует ребенок — еще один трибут, которого Джеймс не знал, но все равно ребенок, которому было не больше семнадцати лет, и от одной мысли об этом у Джеймса в горле встает ком. Третий трибут выглядит старше — что, честно говоря, не сильно облегчает положение, — но Джеймс помнит, как она упала в реку, за мгновение до того, как Вэнити едва не сделала то же самое. Четвертый… Джеймс узнает четвертого. У него перехватывает дыхание. Резкий спазм сжимает грудь, когда он смотрит на лицо Дилана в небе. Дилан, которому всего двадцать один год. Дилан, которого не дождется его лучший друг. Дилан, у которого не было семьи, кроме лучшего друга. Дилан, который так хорошо умел разжигать костры, словно всегда хотел согреть окружающих. Джеймс резко сглатывает и чувствует, как его плечи опускаются. Он старается не думать о том, как это случилось. Что этого могло бы не случиться, если бы Джеймс был бы рядом. Всего несколько дней назад Дилан застенчиво улыбался ему, а теперь он больше никогда не улыбнется. Пятого Джеймс не знает. Еще один ребенок. Очень, очень маленький. Душераздирающе юный. Этого достаточно, чтобы слезы навернулись у него на глазах, потому что с каждой новой смертью он не может остановить себя от ужасного потрясения. Слезы жалят глаза, падая на щеки. Может быть, они замерзнут там. Шестой… Джеймс моргает, глядя в лицо Эйвери, и, признаться, удивлен фактом его смерти. Он был одним из Пожирателей. В этом нет никакого смысла. Джеймс не может понять, почему Эйвери умер так рано. Возможно, он мог представить раннюю смерть Куинн или Ходжа, потому что именно от них Пожиратели смерти избавятся в первую очередь. Эйвери не отошел бы далеко от остальных членов своей группы, поэтому убить его было бы трудно, по крайней мере, без того, чтобы остальные не предприняли попытку его защитить. Он упал в реку? Съел не то растение? Его смерть остается загадкой. Небо снова темнеет, и Джеймс склоняет голову, с трепетом выдыхая и закрывая глаза. Айрин жива. Матиас живы. Эван жив. Вэнити и Питер живы. Да, Мальсибер, Бернис, Аксус, Уилла, Квинн и Ходж тоже живы — но это не имеет значения. Самое главное… Регулус жив. Он все еще жив. Где-то там. Джеймс поднимает голову и смотрит на небо, теша себя мыслью, что, возможно, Регулус делает в эту секунду то же самое, испытывая такое же облегчение от осознания того, что Джеймс тоже жив. — Просто оставайся в живых. Я найду тебя, — шепчет Джеймс на выдохе, а затем опускается вниз, чтобы снова поднять палки и вернуться в пещеру. В эту секунду с его плеч на какое-то время исчезает груз.

~•~

К сожалению, Сириус помнит свой первый день на играх. Арена была спроектирована на манер горы, повсюду холмы, а на верхушках оружие и припасы. Было много деревьев, но они были тонкими — на них особо не залезешь. Единственное, где можно было спрятаться, — случайные домики, разбросанные тут и там, полностью пустые, без каких-либо удобств, обычно еще и без дверей. Свой первый день он провел в крошечной комнате в одном из таких домов, готовя крысу, которую ему удалось поймать, едва успевая перевести дух. В свой первый день Сириус никого не убил. Нет, это случилось позже. Ладно, на самом деле, довольно быстро — он убил двоих на второй день, четверых на третий, трех на пятый, одного на шестой, никого на седьмой и восьмой, последних двоих на девятый. Двенадцать человек меньше чем за две недели. Сириус Блэк, дамы и господа. Регулус убил кого-то еще до того, как закончилась ночь. Не то чтобы он хотел, но Сириус помнит каждое свое убийство на арене. Каждое, в мельчайших деталях, так ярко, что он может закрыть глаза и оказаться прямо в этом моменте даже спустя десять лет. Иногда это с ним и происходит, особенно во снах. В первые пару лет после арены это происходило чаще, Сириус вообще не мог это контролировать, обычно это были галлюцинации, и Джеймсу приходилось разговаривать с ним. Несколько раз Сириус погружался в воспоминания так глубоко, что он едва ли не причинял боль Джеймсу, потому что он снова был там, на арене. Потому что в своей голове он не был свободен. Джеймс никогда не винил его за это, а Сириус никогда не простит себя за это же. Ну что за дуэт, а? Да, кстати, первое убийство Сириуса. Гюнтер Байлоби, двадцать три года, надвигался прямо на шестнадцатилетнего Сириуса Блэка с булавой, прикрепленной к стальной цепи; он размахивал ей, целясь Сириусу в голову с дикой и пугающей точностью. У Сириуса не было ничего, кроме деревянного копья, которое он небрежно выстругал себе в первую ночь острым обломком камня. Ничто не могло избавить его разум от воспоминания, как он берет копье и втыкает его Гюнтеру прямо в глаз, глубже и глубже, пока он, наконец, не перестает двигаться. Хлипкое копье сломалось прямо в его черепе, так что Сириус забрал себе булаву, а потом ушел с места своего первого убийства. Десять минут спустя он снова был в своем домике, пялился на кровь на своих руках, раскачивался взад и вперед, пытаясь вспомнить, как дышать. На самом деле, после этого он так никогда и не смог восстановить свое дыхание, и он не думает, что с тех пор дышал так же, как и до этого. Пока Сириус наблюдает за своим братом на экране, ему интересно, чувствует ли он те же фундаментальные изменения, которые чувствовал Сириус после своего первого убийства. Оно не было его последним, и определенно не было самым худшим, но есть что-то такое в самом первом. Оно… разрушает. Ты не можешь оправиться после него. Все начинается с первого убийства; и да, все последующие не легче, и не менее значимые, но… Что ж, первое убийство имеет свой вес. На самом деле, вес этот постоянен, и ты не можешь стряхнуть его. Невинное создание становится убийцей. Потому что ты убил кого-то, и уже не сможешь изменить это. Неважно, был ли ты невинным до этого на самом деле; убийство разрывает душу, и душа Сириуса — исполосованный гобелен, но он все еще помнит жестокость первого надрыва. Регулус успешно избавился от оставшихся Пожирателей смерти, спрятавшись в дереве. Не на дереве, а, буквально, внутри него. Он нашел одно дерево с полым стволом, маленькое пространство, в которое мог втиснуться, и сейчас он там. Пожиратели смерти пробежали мимо него какое-то время назад, и они не возвращаются. И судя по тому, что Сириус видит, они и не собираются. Пожиратели устраивают ночлег, готовясь ко сну. В это же время Регулус судорожно трет дрожащие ладони, хотя на них уже нет крови. На его топоре тоже. Крови больше нет, но Регулус продолжает свои отчаянные попытки, будто он все еще видит ее там. Сердце Сириуса разбивается, потому что он знает, каково это. Он знает, каково это — смотреть на свои руки и видеть, что они заляпаны кровью. Постоянно. Единственное, что, кажется, успокоило Регулуса, это то, что лицо Джеймса не появилось на баннере в небе. Он смотрел так внимательно, напрягшись и замерев, и в конце, на какую-то долю секунды все напряжение покинуло его тело. Сириус знал, что ему полегчало, потому что он не увидел Джеймса и, скорее всего, Эвана. И все же он не смог посмотреть на лицо Эйвери в небе. Как только оно появилось, Регулус отвернулся и снова стал пытаться очистить свои и без того чистые руки. В конце концов холод добрался и до Регулуса; он сворачивается внутри дерева, укрывшись одеялом, выглядя таким, таким маленьким. Ну конечно, там есть камера, чтобы в его не закрывающихся глазах было легче разглядеть отчаяние. Да, скорее всего, сегодня он не поспит. Что касается Джеймса, то он с Вэнити и Питером, и он в порядке. Сириус не до конца уверен, переживет ли Вэнити сегодняшнюю ночь, но ради ее же блага (а также ради Джеймса и Марлин), он надеется, что да. Вот проснулся Питер, чтобы поменяться с Джеймсом, которому тоже надо поспать, но Джеймс рассказывает ему о шести людях, которые умерли в первый день. На этом все. Игры не транслируют 24/7. Трибутам нужно спать, и так много времени уходит на ту часть, где они просто выживают — ничего «интересного» для Священных — поэтому, когда трибуты отходят ко сну, все заканчивается. Сириус хватает пульт и выключает экран. Долгое время он просто сидит в тишине, пытаясь понять все, что уже произошло. Есть Джеймс, который сейчас с Питером и Вэнити, практически безоружный, заботится о тех, кто по мнению Сириуса — грубо, но реалистично — долго не протянет. Джеймс может с боем тащить их за собой, но это лишь будет тянуть его назад. Думать так — пиздец неправильно, и у Джеймса вообще не будет таких мыслей, но речь о фактах. О выживании. Джеймс тащит за собой балласт, и если он будет делать это слишком долго, он утонет. И есть Регулус, который — к удивлению и легкому отчаянию Сириуса — весь день был чем-то занят. Первый день, а он уже сделал так много, что Сириусу трудно проанализировать все это. Кажется, у Регулуса и Эвана Розье возникла связь — чего, опять-таки, Сириус не предвидел, по крайней мере, не так быстро. Может, это и не надежная связь, но это шаткая основа доверия. Благодаря таким вещам на арене можно зайти очень далеко. Наглядный пример: Регулус. У него есть оружие и припасы. Он очень старался заполучить их. Сириус считает, что река вокруг пещеры неописуемо жестока. Он никогда не видел, чтобы на арене делали что-то подобное; Гораций Слизнорт — больной изобретательный ублюдок, раз он придумал что-то такое. Это все настолько… продуманно: местность подстраивается под погоду. Им нужен был лед, чтобы перебраться через реку, и перепад температур также сыграл против них. В этом году легко не будет. Сириус готов сознаться, что у него произошло около восьмидесяти сердечных приступов, пока он наблюдал за тем, как Регулус добывает оружие и припасы. Учитывая, что он боится высоты, и все равно сделал это. Учитывая, что он не мог быть до конца уверенным в намерениях Эвана… Да, Сириус наблюдал, затаив дыхание, все это время. Они были так близки. Вот она — трагичность случившегося. Регулус и Эван почти сделали это. Почти, почти, почти — самое сокрушительное слово в мире. Ебучее почти. Наблюдать за тем, как Регулуса обнаружили, а потом бросали в него камни, было тяжело. Сириус вздрагивал каждый раз, когда Регулуса ударяли или пытались. Это даже не сравнится с абсолютным ужасом и страхом, который овладел им, когда Пожиратели поняли, что они теперь могут добраться до Регулуса. А потом Эйвери… На краткий, ужасающий миг Сириус был так уверен, что Регулуса вот-вот убьют. В конце концов Эйвери ударил его камнем. Все обошлось рассеченной губой и, к счастью, маленьким порезом на щеке — все заживет относительно быстро. Но в ту секунду, когда Регулус просто лежал там на земле, сердце Сириуса чуть, блять, не отказало от стресса. Он тут же, инстинктивно, испытал облегчение, когда Регулус убил Эйвери, почти не колеблясь. И все же, мысли о том, что Регулус сделал это, что ему пришлось сделать это, опустошают и изматывают Сириуса. Сириус не строил никаких иллюзий по поводу того, что Регулус и Джеймс пройдут через арену, никого не убив. Они мишени, поэтому этому не бывать. Но это не значит, что Сириусу легко. Это не значит, что Сириуса не разрывает изнутри. — Сириус? Сделав дрожащий вдох, Сириус откладывает пульт и оборачивается на Ремуса, который все еще здесь. На Ремуса, который остался. На Ремуса, который все еще держал его за руку, несмотря на то, насколько сильно Сириус ее сжимал. На Ремуса, который бормотал слова поддержки и бесконечных заверений Сириусу в ухо все это время. На Ремуса, который ни разу не осудил его за разочарованные звуки, вздрагивания и непролитые слезы. Ремус, Ремус, Ремус. — Мне нужно выпить, — хрипло говорит Сириус, поднимаясь со своего места и направляясь в сторону кухни. Ремус идет за ним. Он молча наблюдает за тем, как Сириус достает стакан, хватает бутылку и наливает себе скотч. Привкус чего-то соленого, дымного и морского обжигает его горло. Крепко, но он привык… Что ж, ему нужно много, чтобы опьянеть, — результат его прошлых запоев. Но иногда просто весь этот ритуал оказывает на него успокаивающий эффект: взять стакан, налить, выпить, почувствовать жжение в груди. Рутина. По крайней мере, это когда-то было ей. Сириус тяжко вздыхает и опускает стакан после второго глотка, зажмуриваясь. Он всегда чувствует себя… виноватым, когда дело доходит до его саморазрушительного поведения в прошлом. Не все из этого было его виной, но он ответственен за какую-то часть, и, возможно, это является одной из самых важных причин, по которой он не слетает с катушек вновь. Что ж, это, а еще Джеймс и Регулус, как он думал какое-то время, но он больше не пытается обмануть себя, думая так. Не то чтобы это было связано с его трезвостью. Даже если Сириусу удавалось протрезветь (благодаря помощи и поддержке Джеймса) и оставаться трезвым, он не шел к своему брату, чтобы все исправить. Регулус едва ли знал, что творилось с Сириусом, серьезно. Кроме того, пьянство Сириуса не было источником его проблем с Регулусом. Может, лишь маленькая причина их настоящих проблем, но на этом все. Ремус ничего не говорит, но он опирается на стол, скрестив руки на груди и обхватив пальцами локти. Как будто он обнимает самого себя. Сириусу до смешного внезапно хочется кинуться вперед и протиснуться под эти руки, чтобы они обняли и его. — Ну, — наконец говорит Сириус. Он поднимает стакан перед лицом и прищуривается, глядя на жидкость в нем, изучая, как она движется в узорчатом бокале. В кухонном свете скотч того же цвета, что и глаза Ремуса. — Они живы, — бормочет Ремус. — Да, — тихо соглашается Сириус. Он делает глубокий, дрожащий вдох и напоминает себе, что то, что они живы, должно быть самой важной вещью. Ему нельзя задерживаться, думая о том, чего это стоит, что нужно, чтобы это оказалось правдой. Он подумает об этом потом, когда они будут перед ним… нет, когда один из них будет перед ним, потому что вдвоем они, блять, не будут… когда один из них окажется перед ним, живым, но сломленным из-за всего, через что ему пришлось пройти, чтобы выжить, если они… если они, если один из них, только один, а шансы… Сириус закрывает глаза и опустошает стакан, шипя от жжения в горле, и ставит его на стол с громким стуком. Он проводит мысленную параллель с ударом по своему разуму, чтобы привести его в порядок, заставить успокоиться хотя бы, блять, на секунду. Когда один из них будет дома, если они доберутся домой, тогда Сириус будет беспокоиться о последствиях всего, что к этому привело. Главный и единственный приоритет — они живы. Он не может думать о Регулусе, одиноком и мерзнущем в стволе дерева. Он не может думать о Джеймсе, голодном и мерзнущем в пещере. Он не может думать о том, насколько они уже пострадали, или сколько они еще будут страдать в ближайшие дни до самого конца. Единственное, о чем он может думать — они живы, они все еще живы; и о том, как он может поспособствовать тому, чтобы так и оставалось. — Сириус, — осторожно говорит Ремус, и его пальцы обхватывают стакан в руке Сириуса, накрывая его, забирая стакан из его крепкой хватки. Сириус вырывает руку, открывает глаза и резко выплевывает: — Не вздумай. На какое-то время воцаряется тишина, они смотрят друг на друга, и ничего — вообще ничего — не происходит. Во взгляде Ремуса что-то меняется, а затем что-то происходит, но Сириус не знает, что. В следующую секунду Ремус протягивает руку, чтобы уверенно схватить Сириуса за запястье, недостаточно крепко, чтобы ему было больно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Он не вырывается. — Отдай мне стакан, Сириус, — просит его Ремус. — Нет, — огрызается Сириус, злясь из-за этого. — Нет, я оставлю его, спасибо, и вообще, кто ты такой, чтобы говорить мне… — Я твой… — Ремус замолкает, лишь на секунду, а затем фыркает. — Я важен для тебя, разве нет? Или я, блять, для тебя всего лишь слуга? Сириус моргает, честно говоря, на секунду он забывает о своем плохом настроени и вместо этого впадает в состояние шока. — Эм, что? — Ты слышал меня, — резко говорит Ремус. — Имею я право беспокоиться о тебе или нет? Кто-то очень дорогой для меня, так ты сказал. Но, эй, всего лишь слуга, которому нельзя говорить, когда тебе удобно? Вот так? — Я… что? Нет? Блять… конечно, нет, нет, — выплевывает Сириус в неверии и… злости, на самом деле. Искренней злости, что Ремус мог так о нем подумать. — Я… пиздец, блять, Ремус, сейчас самое подходящее время для этого? Серьезно? — Время станет подходящим, когда я так скажу. Отдай мне ебаный стакан, Сириус, — огрызается Ремус. — Ладно! — выкрикивает Сириус, он слегка ошеломлен, и в ступоре, и взволнован, и напряжен, и… Он отдает Ремусу стакан. Ремус отставляет его в сторону, а затем отпускает запястье Сириуса. — У меня есть право заботиться о тебе. Ты дал мне его, и я не буду отказываться от него, особенно, когда тебе больно. Ты расстроен. Ты находишься в большом стрессе. Если ты хочешь испытать меня, ладно, но я не отступлю. — Всего один, блять, бокал, Ремус, — бубнит Сириус, и Ремус поднимает бровь, глядя на него. — Один. Я не ребенок. Я знаю меру, ладно? Я могу позволить себе один бокал, или еще парочку, и это не значит… — Значит. Сегодня значит. На этой неделе — пока они на арене — это значит, — прерывает его Ремус, и Сириус стискивает челюсти, потому что он прав. — И я не… я не обвиняю тебя, Сириус. Я не осуждаю тебя. С тем, через что ты проходишь, я бы в жизни не использовал то, как ты с этим справляешься, против тебя. Но, — он сглатывает, черты его лица смягчаются. — Но я не буду стоять в стороне и бездействовать, если я могу помочь. Я знаю, что я не могу ничего сделать, чтобы исправить то, что не правильно. Я знаю это, но если я могу быть здесь ради тебя и заботиться о тебе, то я буду. И никто, даже ты, меня не остановит. Сириус чувствует, как в горле застревает ком, и он просто хочет, чтобы это прошло. Он устал чувствовать, будто его душат. Он устал от того, что ему в глотку постоянно что-то пихают, одна ужасная вещь хуже другой, и все, что он может — давиться ими. Он хочет вытащить их все, заглушить чувства, сглотнуть все это, пока оно подобно желчи не появится вновь, когда он будет ясно мыслить. Ремус протягивает руку, будто он хочет коснуться ладони Сириуса, и Сириус рефлекторно отшатывается от этого. Рука Ремуса тут же возвращается на место, и Сириус давится и этим тоже. — Прости, — хрипит Сириус. — Мне жаль, я просто… — Тебе не нужно извиняться, — бормочет Ремус. — Конечно, не нужно, Сириус. Если ты не хочешь, чтобы я тебя трогал, значит, ты не хочешь. Ты можешь отпрянуть. Ты можешь сказать мне нет. Ты можешь иметь свои границы, уважая при этом мои. — Просто… я чувствую себя таким… сырым, — признается Сириус, слова тоскливо вылетают из его рта. — Я словно оголенный нерв, Ремус, и это… это агония. Потому что все это… Это нечестно. Это не… все это неправильно. Ремус выглядит так, будто ему больно. — Я знаю. — Я не первый, — шепчет Сириус, и в глазах щипет от назревающих слез, и он так устал плакать. Он, блять, измотан тем, что у него есть вещи, из-за которых он плачет. — В этом и суть, да? Я не первый, у кого брат на арене. Или лучший друг. Джеймс и Регулус были первыми, да? Но это не только они. Это… все. Братья и сестры. Любовники. Матери и отцы, и те, кто никогда ими не стал. Какой же это пиздец, да? Это нечестно. Нечестно. — Нет, нечестно, — мягко соглашается Ремус. Сириус качает головой. — И мы просто. Мы глотаем это. Мы давимся этим, год за годом, за годом, за годом, потому что а что еще мы можем? Это все, что мы можем сделать. И это тоже нечестно, — он делает резкий вдох и впивается пальцами в столешницу. — И я не лучше их всех. Я тот, кем они меня сделали. — Сириус, — возражает Ремус. — Нет, нет, это так, — настаивает Сириус. — Разве ты не понимаешь этого, Ремус? Я играю свою роль, как и все остальные. Это… я часть всего этого. Победитель. Ебаный убийца, в которого они меня превратили, и я… я ненавижу их. Я ненавижу их. Я хочу разорвать их на части. Я хочу, чтобы они увидели, что создали, я хочу, чтобы они умирали, смотря на это. Я хочу, чтобы они этим давились. Я хочу вырвать из них жизнь. Из них всех. Из каждого спонсора, из распорядителя, чиновника и ебаного Реддла. Брови Ремуса сходятся на переносице. — Думаешь, ты единственный? Думаешь, это делает тебя… плохим? Потому что если да, то я такой же. В этом… ты не одинок. — Я…. я просто… чувствую себя иногда опасным, — выплевывает Сириус, его лицо искажается. — Большую часть дней я себя пугаю. — Меня ты не пугаешь, — говорит ему Ремус. Сириус фыркает от смеха. — Не ври. Я и тебя пугаю. — Я, — Ремус замолкает, а потом вздыхает. — Да, ладно, пугаешь. Просто не в том же смысле, в котором ты пугаешь себя. Я боюсь того, что ты иногда заставляешь меня чувствовать, но никогда, никогда не из-за того, что я знаю, на что ты способен. Я видел тебя залитым кровью, Сириус. И я все еще считаю, что ты самое прекрасное, что я когда-либо видел. — А тогда? — спрашивает Сириус. — Когда на экране я был просто человеком, покрытым кровью, тогда ты считал меня прекрасным? Ремус долго молчит, а затем: — Нет, не считал. — Я был отвратительным, не так ли? — шепчет Сириус. — Да, — мягко говорит Ремус. Сириус содрогается от глубокого вздоха, удивляясь, всегда удивляясь тому, что Ремус постоянно знает, что сказать. Или, может, он идеален, и то, что он говорит — правда. То, что Сириусу нужно услышать. Когда он стал оружием, утопая в крови, которую он никогда не хотел проливать, он не был прекрасным. Он был отвратительным, отвратительным, отвратительным. Гротескным и неуместным. Он никогда не хотел выглядеть как-то иначе, когда делал все это. Священные же сочли его прекрасным. Думали, что он прекрасен до, после и во время насилия, к которому он приложил руку. Все еще считали его прекрасным, по таким неправильным причинам, по таким ненавистным ему причинам. Он, блять, не был прекрасным. Он был напуган, он умирал, терял те части самого себя, которые он так и не вернул. Это не было чем-то, чем нужно было восхищаться. Это должно было их встревожить; они не должны были наслаждаться этим; они все должны были быть в ужасе. — Если бы ты сейчас был в крови — в их крови, — я бы сказал, что ты потрясающий, — бормочет Ремус. А вот это. Что ж, это уже что-то другое. Что-то… настолько другое, очень важное различие. Когда его заставляли убивать, делали из него того, кем он стал — это отвратительный процесс. Но Сириус, делающий это самостоятельно? Становящийся тем, кто он есть, из мести или собственного понимания справедливости… Что ж, это уже другое. Сириус узнает, что выбор и самостоятельность значат для Ремуса не то же самое, что и для остальных. Учитывая его положение в Святилище, это имеет смысл. Индивидуальная личность, контроль над собой, свобода и равенство — вот, что важно для него. Он может найти в этом красоту, а Сириус на арене не смог. — Я не хочу быть тем, кем они меня сделали, Ремус, — признается Сириус. — Ты не такой, — говорит ему Ремус. — Ты можешь думать, что это так, но это ложь. Может, это сформировало тебя. Нет, это сформировало тебя, потому что по-другому и быть не может. Руки, которые учат нас терпеть боль, изменили меня, тебя и всех остальных. От этого не сбежать, и, поверь мне, я знаю, насколько это выводит из себя, но… Это не все, что есть в нас. Ты, Сириус, гораздо большее. Не сомневайся в этом. Лично я не сомневаюсь. — Как у тебя это получается? — Сириус, в день, когда мы встретились, ты попытался снять мою маску, чтобы позволить мне дышать. Если бы ты был тем, кем они, по твоему мнению, сделали тебя, ты бы никогда так не поступил. Мы бы сейчас не разговаривали, если бы ты не был лучше них. — Это просто… это было правильным решением, — бормочет Сириус. — Это пустяк. Если бы я мог сделать больше… — Больше? — резко и громко смеется Ремус. — Не смей. Для меня это было всем. Рот Сириуса закрывается, он сглатывает. Ремус уныло качает головой, и сердце Сириуса сжимается. — Оу. — Никогда не преуменьшай свое влияние на меня, не при мне, — говорит ему Ремус низким и твердым голосом, не отводя от него пристального взгляда. — Может, для тебя это ничего не значит, но для меня? Это больше, чем все, что у меня было за последние пять лет, и ты нашел способ дать мне еще больше, уже после того, как снял с меня маску. И… иногда, Сириус, это злит меня. Ты вообще знаешь, насколько опустошает понимание, что я… я не могу дать тебе ничего взамен? Я… я… — Ты мне ничего не должен, — говорит Сириус, на этот раз он тот, кто старается быть нежным, — и ты уже так много мне дал. То, что я сделал… это просто… это минимум, и я не хочу, чтобы ты… восхвалял меня за это, или чувствовал себя обязанным. Ты заслуживаешь этого, Ремус. Ты заслуживаешь дышать, говорить, иметь свободу, контроль и даже больше. Ты заслуживаешь лучшего. Ремус опускает взгляд на свои руки, губы сжаты в тонкую линию. Его глаза закрываются. Он ничего не говорит. — Это аморально, — тихо продолжает Сириус. — То, что Святилище делает со слугами. Ну, то, что Святилище делает… со многими людьми. Я не знаю, какое у тебя преступление, Ремус, и честно говоря, мне вообще плевать. Ты можешь рассказать мне, а можешь не рассказывать никогда, но это не изменит того, что то, через что прошел ты, — такой же пиздец, как и то, через что прошел я. Это не соревнование, хотя Святилище было бы в восторге, но я не буду притворяться, будто мне без разницы, просто потому что они надели на тебя маску и обращаются с тобой так, словно ты машина. Я знаю, что они пытают тебя, или пытали, и ты не говоришь об этом, но не вздумай даже помыслить о том, что я не в курсе. Я не игнорирую это. Если бы я мог убить их, я бы сделал это и ради тебя тоже. Ремус поднимает голову, делая резкий вздох. Он делает шаг в сторону Сириуса, а затем тут же один шаг назад, до того, как Сириус успевает отреагировать. Он моргает. — Извини, я собирался сделать кое-что довольно глупое. Это… я… ты не можешь просто говорить такие вещи, Сириус. Это… это действительно… — Это правда, — отвечает Сириус. — Да, что ж, предупреди меня в следующий раз, — бормочет Ремус, тяжко выдыхая и до смешного широко открывая глаза, а затем он запускает руку себе в волосы. Губы Сириус подергиваются. — Прости… прости, если тебе показалось, что тебе нужно остановиться. Я не… это не. я просто… — Еще раз, тебе не нужно извиняться, если тебе что-то нужно, — говорит Ремус, опуская руку. — Тебе надо, чтобы тебя сейчас не трогали. Все в порядке. — Это кажется… неправильным, — бормочет Сириус. — Джеймс и Регулус… Ну, это было бы неправильно, если бы я… — О, это что-то новенькое, — заявляет Ремус, хмурясь. — Не делай этого. Ты не можешь наказать Святилище, наказывая себя. Эти слова ощущаются подобно удару. Оу, это… Это сильно бьет. Потому что в этом-то все и дело, не так ли? Он поступает именно таким образом, потому что так его сформировало Святилище и все, что оно с ним сделало. Потому что теперь Сириус чувствует себя его продолжением. Он хочет навредить ему, а потому вредит себе, ведь ему и так больно, а в таком случае какая разница? Потому что сделать больно себе намного проще, чем кому бы то ни было. — Позволить кому-то утешить тебя — не неправильно, Сириус. — Джеймс и Регулус… — Не нуждаются, да и не хотят, чтобы ты страдал с ними из солидарности, — перебивает его Ремус, не отрывая взгляда. — Думаешь, им от этого станет легче? Они бы этого не хотели. Их бы утешила мысль о том, что тебя кто-то утешает. — Это… Я… — Сириус громко сглатывает, пытаясь объяснить чувство вины, поглощающее его при одной лишь мысли. Они страдают, поэтому и он должен. Джеймса бы это разбило, узнай он. А Регулус… — В последнюю ночь, после ужина, Регулус помогал мне прибраться, — сообщает ему Ремус, и Сириус резко поворачивает голову, чтобы сфокусироваться на нем, тут же заинтересованный рассказом. Уголки губ Ремуса тянутся вверх. — Мы немного поговорили. С ним вообще-то очень интересно говорить, как оказалось. Он очень прямолинеен. Мне это в нем нравится. Сириус не может не улыбнуться. — Да, иногда он довольно жесток. — Было… занятно увидеть все эти различия между вами, но при этом и то, насколько эти различия схожи, — продолжает Ремус. — Как я и сказал, он прямолинеен, но он еще и… настороже. Он доносит свою точку зрения, просто сказав ее, как правило приправив сарказмом. А что до тебя, то ты просто открытая книга. — Я… — Сириус моргает в недоумении. — Что? — Сириус, ты примерно так же скрытен, как кирпич, прилетевший прямо в лицо, — с веселым умилением объявляет Ремус. — Ты, конечно, тоже настороже. Просто не так, как он. Он закрывается в себе. А ты… Ты выплескиваешь все наружу. Но когда нужно донести свою точку зрения, ты просто очень честен, искренен и прозрачен. Я могу видеть тебя насквозь. Может быть, это просто потому, что я уделяю время на то, чтобы всмотреться. Я не уверен, но не думаю, что это взаимоисключающие качества. — Тебе… нравится то, что ты видишь? — осторожно спрашивает Сириус. Ремус приподнимает брови, глядя на него. — Я глаз от тебя не могу оторвать, стоит тебе лишь оказаться в поле моего зрения. Как сам думаешь? — То есть, нравится? — Да, Сириус, очевидно. — Оу. Хорошо. Это… да, это хорошо, — мямлит Сириус. Ремус выглядит раздраженным. — Мне тоже нравится то, что я вижу. Ну, я имею в виду, когда смотрю на тебя. — Знаю, — говорит ему Ремус, заглушая смешок. — Говорю же, ты не очень-то скрытный. — Его лицо смягчается, когда Сириус начинает краснеть. — Не беспокойся об этом, хорошо? И не… не пытайся изменить это. Не пытайся изменить то, кем ты являешься, кем ты на самом деле являешься. Ты мне нравишься таким, какой есть. Сириус прикусывает губу. — Ладно, теперь мне очень хочется, чтобы ты ко мне прикоснулся. — А как же твое чувство вины? — К черту его. Мое неуемное желание по отношению к тебе прямо сейчас держит его в тисках. Я подумаю о нем позже. — Оу? — усмехается Ремус, после чего качает головой. — Что ж, мне ужасно жаль откладывать твое желание, но я тут вообще-то пытаюсь донести до тебя кое-что, что, как я надеюсь, поможет тебе с твоим чувством вины. — А ты-то как доносишь свою точку зрения, Ремус? — поддразнивая, спрашивает Сириус. Ремус приподнимает бровь. — Стоит ли мне поделиться с тобой, раз уж ты дал мне знать, как это делаю я? Ты тут не единственный такой наблюдательный, знаешь ли. — Тогда давай. Попробуй. — Ты доносишь свою точку зрения так, будто другого шанса уже не будет. Будто это дело жизни и смерти. Будто у тебя всего одна возможность, и ты отказываешься ее упустить. Ты доносишь свою мысль так, будто отстаиваешь ее еще до начала спора, и знаешь, что прав. Ремус глядит на него, а затем поджимает губы. — Ну, я действительно прав, так что… — Сириус фыркает, а Ремус закатывает глаза. — Ладно, и как именно ты пришел к этому выводу? — Ремус, — медленно выдыхает Сириус. — За все это время ты стал первым слугой, который самостоятельно снял маску. Ты первый, кто тут же назвал свое имя, как только тебя спросили. Ты первый, кто сел и поужинал с нами. Ты первый, кто продолжал сам снимать маску, потому что: «ну, а какая разница, кто это сделает, если меня в любом случае за это убьют, да?» Это, кстати, прямая цитата. — Разве я был не прав? — К тому же, ты вылил на кого-то напиток, хотя знал, что тебя за это накажут. Ты назвал меня «сэр» просто, чтобы постебаться. Ты хотел, чтобы я к тебе прикоснулся, и поэтому ты буквально навалился на меня сверху и потребовал, чтобы я это сделал. Ради всего святого, ты сделал так, что я перестал разбрасывать вещи на пол, своей пассивной агрессией. — Хорошо сработало, не так ли? — А сейчас, буквально только что, когда я намекнул, что хочу убить кого-то, ты просто сказал мне успокоиться, потому что многие хотят это сделать, включая тебя. Оу, а когда я сказал, что хочу убить ради тебя, ты выглядел так, будто хочешь меня сожрать, и даже не постеснялся своей реакции. Вообще-то ты упрекнул меня, как будто я должен был знать, что тебя это возбудит, а не напугает. Ну, то есть, Ремус, я говорю это с глубочайшим восхищением, но ты, блять, чокнутый. — М-м-м, что ж, здравый смысл едва ли приносит свои плоды, — говорит Ремус, расплываясь в улыбке, когда Сириус бессильно и с нежностью глядит на него. — Ты мне так нравишься, — судорожно шепчет Сириус, каждой клеточкой своего тела чувствуя, что так и есть. Ему так чертовски нравится Ремус, что ему хочется что-то ударить. — Да, я знаю. — Улыбка Ремуса становится шире, а Сириус и рад — чем она больше, тем прекрасней. — Я правда все еще хочу кое-что до тебя донести. — Знаю. Я в ужасе от этого. Я уже могу сказать, что жутко расклеюсь, — вздохнув, бормочет Сириус. — Скорее всего, — соглашается Ремус. — Возвращаясь к моей мысли, кстати, отличная попытка сменить тему. Я сказал, что прошлой ночью мы с Регулусом говорили. Он довольно… немногословен, честно говоря, но я думаю мы прекрасно друг друга поняли. Знаешь, он сказал кое-что о том, как тебе будет нелегко, когда они с Джеймсом будут на арене. Сириус тяжело сглатывает. — Правда? — Правда, — подтверждает Ремус. — Он сказал, что я смогу облегчить ситуацию, потому что дорог тебе. — Видимо, он знает меня лучше, чем мне казалось, — говорит Сириус дрогнувшим голосом. Выражение лица Ремуса смягчается еще больше. — Он попросил меня кое о чем. Сказал, что не может меня заставить, может лишь попросить, поэтому так он и поступил. Сириус, он попросил, чтобы я позаботился о тебе. Из горла Сириуса вырывается сломленный, приглушенный звук. Он зажимает его меж зубов настолько, насколько только может, склоняя голову вперед и зажмуривая глаза. В груди появляется какое-то тянущее ощущение, будто его сердце только проснулось, зазевало и потянулось. Боль совсем легкая, по большей части, это ощущается до невозможного приятно, потому что Сириус даже не представлял, как отчаянно нуждался в каком-то доказательстве, что его брату все еще было не все равно на него, пока не получил это самое доказательство. Потому что он не знал об этом до этого самого момента. Регулус, который, насколько Сириусу известно, никого ни о чем не просил с пятнадцати лет. А еще тогда он просил не самого Сириуса, а Джеймса. Сириус помнит — это одна из немногих вещей, которые он может вспомнить из того отвратительного периода после арены. — Прошу, — проговорил Регулус натянутым голосом. — Пожалуйста, позволь мне увидеть его, Джеймс. Почему мне нельзя его увидеть? Голос Джеймса звучал так же натянуто, когда он ответил: — Прости, Рег. Он просто… дело в том, что ему сейчас нехорошо. Он, правда, много спит. Когда ему станет лучше, он придет к тебе, ладно? Регулус испустил низкий, раздраженный выдох, звуча опасно близко к тому, чтобы расплакаться. — Джеймс… — Если тебе нужно с кем-то поговорить… — Отъебись, ты последний, с кем я хочу говорить. — Дай мне всего час, и я приду к тебе, — все равно сказал Джеймс. — Не трать время впустую, — огрызнулся Регулус в ответ, после чего стали слышны его удаляющиеся шаги. Сириус в этот момент лежал в постели, свернувшись калачиком, переживая краткий момент ясности. Он не вставал с кровати, кроме как для того, чтобы облегчиться, уже неделю. Джеймс пытался. Он действительно пытался уговорить Сириуса встать с кровати, пытался уговорить его больше есть, пытался уговорить его принять душ или спуститься хотя бы к Эффи и Монти, если не к Регулусу или старым друзьям, потому что он еще не был готов. Но ничего не получалось. Сириус терпеть не мог находиться рядом с кем-то, кто не был Джеймсом, а иногда даже это было чертовски трудно. Это было еще до алкоголя и наркотиков; он откроет их для себя через несколько недель. Нет, это было во время тумана, когда Сириус чувствовал себя живым только тогда, когда просыпался только, чтобы мечтать о смерти. Когда вся его жизнь сводилась к кошмарам и галлюцинациями. Призракам, застрявшим в уголках его глаз. Гюнтер продолжал сидеть на стуле у шкафа со сломанным копьем, торчащим из его черепа, пока Сириус не спросил у Джеймса, почему тот никогда не казался обеспокоенным присутствием мертвеца в комнате. После этого Джеймс убрал стул из комнаты. Но в тот день Сириус вышел из оцепенения, услышав искреннюю боль в голосе Регулуса. Даже тогда, в такой глубокой депрессии, он почувствовал в себе какой-то огонек при мысли о том, что брат нуждается в нем. Однако он погас так же быстро, как и возник, и когда Джеймс отвернулся от двери, чтобы посмотреть на Сириуса, тот уже уставился в стену. Регулус больше никогда не обращался с подобной просьбой. После этого он вообще не обращался ни с какой просьбой, особенно к Сириусу. С тех пор он не просил ни о чем, связанном с Сириусом, и все же он попросил Ремуса об этом. Позаботиться о нем. — Зачем ему это делать? — спрашивает Сириус. — Потому что ты его брат. Он хочет, чтобы ты был в порядке и о тебе кто-то позаботился, когда ты сам не… так же, как ты хочешь того же для него, — просто отвечает Ремус. — Я не… Он был не в порядке, и я не заботился о нем, — признается Сириус, будто это его самый большой грех. — Я… Я… — После арены? — спрашивает Ремус. — Когда ты, вероятно, пытался справиться с неподъемной травмой и вновь влиться в общество, не имевшее ничего общего с той средой, к которой ты был вынужден адаптироваться, пока находился на арене? Адаптироваться обратно нелегко, даже если это что-то, что было привычным прежде. В каком-то смысле, я полагаю, что это даже сложнее. — Так и есть, — хрипит Сириус. — Ремус, это было так тяжело. Это все еще тяжело. Ремус не отводит от него глаз. — Я знаю, что он твой младший брат, но заботиться о нем — это не твоя работа. Никто не обязан заботиться о ком бы то ни было, если они не родители или если им буквально не платят за это. Где были ваши родители, Сириус? — Оу, они, — хрипло произносит Сириус, а затем издает сиплый смешок. — Да, давай просто скажем, что они были бесполезны и двинемся дальше. — Они хотели как лучше? — Нет, не хотели. Они… Ну, даже до того, как Регулус и я оказались на арене, мы знали, каково это — быть мишенью. Наши родители… Как я и сказал, бесполезны, но если пойти дальше, то, думаю, правильнее будет назвать их абьюзивными. Это… прекратилось, когда мы стали старше. А под старше я подразумеваю больше. В смысле, когда мы выглядели, как мужчины, они перестали нас бить, потому что куда проще бить детей, которые не могут дать сдачи. Я, эм… Как-то раз я пробил стену своей матерью, так что… Да. Тогда они перестали. — Ты пробил стену своей матерью? — бормочет Ремус. — Она… — Сириус жмурит глаза, морщась от одного лишь воспоминания. — Я пришел… проведать Реджи. Это было уже после моего переезда; Регулус и я не то чтобы… разговаривали тогда, но я… — Ты все равно зашел к нему, — закончил за него Ремус. Сириус прочищает горло. — Я попытался. Зашел к нему в комнату, а он спал, но я увидел синяк на его щеке. Это, без сомнения дело рук моего дорогого папаши. Мать никогда не оставляла синяков, она в основном прибегала к словесной жестокости или к пощечинам да царапинам. И… ну, я… не знаю. Я точно не могу вспомнить, как это было. Помню, как кричал на них, а они в ответ. Регулус проснулся и спустился, чтобы узнать, что там за шумиха, пытался заставить меня уйти, сказал, что я устраиваю скандал на пустом месте… — Семейная драма, — выдыхает Ремус. — Ты даже не представляешь, — отвечает ему Сириус. — Она… Я четко помню, как она сказала, мне, что я им не указ, как обращаться с сыном, а я ответил, что им больше не позволено причинять вред ему, да и мне тоже. Прошло почти два года с арены, но я возвращался на нее каждую ночь во снах, поэтому, кажется, это не было пустой угрозой, когда я сказал, что убью их, если они только попытаются сделать ему больно. Моя мать, придерживаясь своего стиля, слишком грубо схватила Регулуса за руку, и тогда… — И тогда ты пробил стену своей матерью, — говорит Ремус. — И тогда я пробил стену своей матерью, — подтверждает Сириус, тяжело вздыхая, и взмахивая рукой. — Это было… То есть, это был всего лишь гипсокартон, знаешь, тот, который можно легко пробить кулаком. Она была в порядке. Думаю, я просто… напугал их. А это. Ну. — Ну, — выдыхает Ремус, — С другой стороны… это же сработало? — Я… — Сириус растерянно моргает, глядя на него, а затем фыркает. — Эм, да, сработало. Это… Ты только что узнал, что я пробил стену своей матерью и ты просто… спокойно принял эту информацию? — Едва ли это… — Ремус останавливается, задумываясь и прочищая горло. — Не опускай важные детали, Сириус. Ты пробил стену своей абьюзивной матерью, защищая брата. Это вполне обосновано. — Мне кажется, ты просто оправдываешь все, что я делал. — Я не оправдываю. — Ты это обосновываешь, — указывает Сириус. Ремус щурится на него. — Ну, раз уж это, блять, обосновано… — Да-да, но кто так решил? — Я решил. — Разве ты не предвзят? — И я не стыжусь этого. Сириус смеется. — Оу, я так сильно тебе нравлюсь. — И я не стыжусь этого, — повторяет Ремус, с теплом глядя на него. Этого достаточно, чтобы Сириус засветился изнутри. — Точно, ну, вообще-то все это дало мне новое ви́дение вас с Регулусом. Думаю, не повредит повторить, особенно сейчас, что забота о брате или о ком-либо еще — это не твоя работа. — Готов поспорить, ты хочешь, чтобы я согласился с тобой, — серьезно заявляет Сириус, — но я просто… не. Я не могу. Это моя работа. — Нет, — спорит Ремус, потому что, а как иначе. Потому что ему есть что сказать. — Ты появился на свет не для того, чтобы заботиться о своем брате или о ком бы то ни было еще, как и никто не появился на свет, чтобы заботиться о тебе. Никто не обязан ни о ком заботиться, Сириус. Это выбор, а иначе в этом нет смысла. Никакого. — Ремус… — Нет, выслушай меня. Все эти люди, о которых я забочусь здесь в Святилище? Был ли я рожден для этого? Нет. Это обязанность. Я вынужден. Я делаю это не из желания, а потому что умру, если не буду. Джеймс… Я видел, как он о тебе заботился. По-твоему, он делает это, потому что чувствует, что должен? А ты заботишься о нем, потому что должен? Лили и я… мы заботились друг о друге, потому что сами выбрали делать это, а не из какого-то чувства ответственности. Когда ты пробил стену своей матерью, ты сделал это не из братского долга по отношению к Регулусу. А потому что ему сделали больно, и это тебя разозлило, и потому что ты не хотел допустить, чтобы кому-то из вас снова навредили. Вот это все имеет значение. Это важно. — Все, что ты сказал, это правда, ты прав, — признает Сириус. — Важно, чтобы люди заботились друг о друге осознанно, а не потому, что им так было предопределено. Я просто… просто кажется… Ну, в этом вся суть, разве нет? Я всегда выбирал присматривать за ним, заботиться, а потом я… больше не мог. И это не было моим выбором, Ремус. Я… Я правда не мог. — Ты винишь себя в этом, даже зная, что это не твоя вина, — шепчет Ремус, хмуря брови. Сириус лишь пожимает плечами, потому что так и есть. — Может, я и чокнутый, но ты просто полный хаос, Сириус Блэк. — Никогда и не отрицал этого, — говорит Сириус, выдыхая со смешком. Ремус слегка улыбается. — В последнее время ты много заботился о своем брате, и о Джеймсе. — Но было ли это моим выбором? — Ты мог… этого не делать. — Нет, — просто заявляет Сириус. — Ну, вот видишь, — говорит ему Ремус, а взгляд его смягчается. — Ты сделал свой выбор, и несмотря ни на какие обстоятельства, это что-то да значит. А что до Регулуса? Он тоже сделал свой выбор. Он выбрал попросить меня позаботиться о тебе, потому что ему важно, чтобы о тебе заботились, даже когда он сам этого сделать не может. И, Сириус? Сглотнув, Сириус шепчет: — Да? — Ты позволишь мне сделать это ради него, — тихо говорит Ремус, не отводя от него взгляда. — Ты позволишь мне сделать это ради него, ради Джеймса, ради тебя и ради меня. И при этом ты не будешь чувствовать себя виноватым, потому что иначе у этого не будет смысла ни для кого из нас. — Хорошо, — выдыхает Сириус, чувствуя себя так, будто какой-то камень упал с его плеч. Или скорее, будто он отрезал секущиеся концы, когда они начали слишком уж запутываться, после чего наслаждался тем, как легко стало расчесывать волосы. — Ты все еще хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся? — спрашивает Ремус. — Да, очень-очень хочу, — выдает Сириус, стараясь не чувствовать себя эгоистом из-за этого. Джеймс не был бы расстроен, этот лучик солнца был бы поистине в восторге. Регулус… что ж, он заботится о Сириусе и, оказывается, хочет, чтобы это делал и кто-то другой, поэтому это не должно его обидеть. И тогда Ремус касается его. Просто тянется ладонью к руке Сириуса, притягивая его, пока не обхватывает, прижимая к себе. Сириус расслабляется, глубоко вздыхает и, прикрыв глаза, отвечает на объятие. Сириус становится похож на мокрую глину в руках Ремуса, полностью отданную на его милость и попечение. Что-то в нем затихает, когда Ремус держит его вот так, словно самое спокойное место в мире — это кольцо его рук. Если где-то там существует рай, то умри Сириус прямо сейчас в руках Ремуса, он бы и не заметил этого, потому что ничего бы не изменилось. Он нашел свой рай прямо здесь. Ремус проводит губами по его лбу, прижимаясь сильнее, когда Сириус склоняется навстречу, пока его сердце бешено стук-стук-стучит от осознания, что это поцелуй. Ремус целует его в лоб. Затем Ремус целует его в висок. А потом Ремус целует уголок его правого глаза, одной рукой проскальзывая к его затылку, чтобы направить его голову. Сириус подчиняется, и в качестве награды получает от Ремуса поцелуй в щеку. Но он не заходит дальше, за что Сириус благодарен. Не сегодня. Не сейчас. Может, никогда, потому что Сириус не справится с этим сейчас, когда его брат и лучший друг на арене, когда они страдают и он об этом знает. Он не может так поступить, и он так благодарен Ремусу, который, кажется, просто знает и уважает это. Он настаивает на том, чтобы Сириус позволил себя утешить, и на этом все, ничего больше. На данный момент Сириус может с этим справиться, но только с этим. — Должен сказать, — шепчет Сириус, — Прямо сейчас я чувствую, что обо мне очень хорошо позаботились. Ремус смеется, так прекрасно, как умеет только он, и наклоняется вперед, чтобы зарыться лицом в плечо и волосы Сириуса. А тот в ответ, улыбаясь, прижимается к его щеке и позволяет держать себя в объятиях.

~•~

примечания от автора: ну, что, как мы себя чувствуем? значит, река замерзает по ночам, не особо-то удобно для регулуса, который просто пытался не окоченеть. бедный малыш 😭😭😭 кстати, говоря об угрозе смерти от переохлаждения, бедная вэнити, да? джеймс и питер, пытающиеся согреть ее доводят меня до такого ☹☹☹ к тому же, сам факт, что марлин ментор вэнити И ходжа. поговорим о разных сторонах баррикад. об этом будет больше позже. мы увидим марлин (и доркас) снова совсем скоро, вообще-то! возвращаясь к регулусу. ему нелегко, не так ли? что ж сказать, блестящее начало. день первый, а он уже, защищаясь, убил кого-то. я, будучи автором: пожалуйста, дайте этому мужчине ОТДОХНУТЬ 😟 а потом сириус и ремус. оу, мои любимые, они просто такие… я имею в виду, то, как они просто разговаривают, раскрываются и медленно со временем сближаются все больше доверяют друг другу???? я одержим ими. если кто-то расстроен, потому что думал, что сириус и ремус поцелуются, то просто наберитесь терпения. это первый день игр, сириус не в состоянии пытаться справиться еще и со всем этим, когда на него и так много свалилось. к тому же, думаю, что тема о том, как, знаете, заботиться о людях не из чувства долга, а по выбору, такая… важная. это так важно, что люди заботятся о других, потому что ХОТЯТ этого, а не потому что чувствуют себя обязанными. люди поступают так каждый день. можете себе представить? и это так, блять, значимо для меня. типа, мир может быть ужасен, да, но всегда есть вещи, за который можно быть благодарными. <3 вдобавок, просто представьте как сириус такой: я бы убил за тебя. а потом ремусу приходится физически сдерживать себя от того, чтобы пасть на колени прямо на месте. они оба НАСТОЛЬКО не в порядке, но я люблю их 🥰 сириус такой хаос, а ремус чокнутый. отличная парочка, я бы сказал. в любом случае, я закругляюсь! апдейт по выжившим/умершим: оставшееся количество трибутов на момент этой главы: 18 те, кто умер: четыре безымянных трибута, дилан и эйвери.