У берегов затонувшего города

Из рухнувшего истребителя раздавались ужасные крики: — Бальшмидт! Бальшмидт! Где вы?! — В России! — выпалил в передатчик оглушённый Гилберт и отключился. Едва ли он пришёл в себя, когда воскликнул: — Ваня, ты жив! — Ты тоже, — с досадой отозвался бывший однокурсник, машинально вытаскивая раненного: не на такую встречу он рассчитывал. Спущенный на землю Гилберт вдруг засмеялся, выхолощено, показательно, как на параде: — Брагинский, неужели ты не знаешь, что ноги нужны только трусам?! Бессмертным можно стать лишь умерев. Казалось, Иван устало поддерживал диалог: — Это ад. — Ну конечно же, — самообречённо ответил Гилберт, выстреливая и промахиваясь: — Ты разрядил пистолет?! — раздалось с искренней обидой. Иван бросил взгляд на его одежду: — Красивая, — прозвучало дружеское обвинение: Гилберт помнил ответ на свои жалобы о ношении формы РККА — созданная для защиты армия не нуждается в зазывании солдат нарядами. — Ты ненавидишь меня? — в нём ещё теплилась надежда, что праведный гнев приведёт к мессианистическому граду. — Да, — Иван боролся с отвращением к тому, что должен убить. — Ну почему в твоих глазах печаль? — Всего лишь твоё отражение. Молчание разъединяло. Чувства Гилберта факелом озаряли глубину бездны, но он возжелал одним прыжком преодолеть эту временну́ю дистанцию в попытке непосредственно прожить надежды и страхи другого, что и поразило его: — Знаешь, я всё-таки услышал колокольный звон, — заканчивался разговор монологом. — Только вот звезда, которую я так надеялся увидеть, появляется лишь в самое тёмное время, — промелькнула горькая усмешка. — Говорят, у нас в душе дыра размером с Бога, и я заполнил её, как мог — лучшим из ангелов.