Пасынки Илуватара

Вечер не предвещал ничего плохого. Все было проверено, сосчитано и погружено, и перед отъездом Ломион решил заглянуть в погреб за кое-какими мелочами. Он еще успел удивиться, почему дверь, ведущая в погреб, при его приближении заколебалась, будто ее двигал сквозняк — ее всегда надежно закрывали. Это был непорядок. Ломион толкнул дверь — она поддалась. Действительно не заперли, теперь немедленно надо проверять, не пропало ли чего по чужой безалаберности, — звери, они на такое дело быстрые... Подумав так, Ломион шагнул на площадку за дверью, и, споткнувшись обо что-то, покатился кубарем по лестнице... Затормозив падение, Ломион первым делом огляделся по сторонам. К его крайнему удивлению, он очутился вовсе не в погребе, хотя падал именно туда — вокруг был совершенно ему не знакомый изреженный, вытоптанный лес. И творилось в этом лесу что-то очень и очень нехорошее. В воздухе, перебивая запахи леса, висел странный смрад, источника которого, как и происхождения, Ломион определить не мог. Небо, просвечивавшее сквозь ветви деревьев над головой, было таким низким, что, казалось, готово было обрушиться на землю, и светилось жутким, не поддающимся определению светом, в котором весь окружающий пейзаж приобретал налет кошмарной нереальности. Ломион прислушался, но не услышал привычных голосов ночного леса. Не было слышно и голосов сородичей. В этом лесу стоял странный гул, казалось, шедший со всех сторон разом, низкий, мерный, отупляющий. Мертвый. И совершенно неясно было, как выбираться теперь из этого жуткого места. Приоткрываемая отсутствующим сквозняком дверь погреба... Дверь? Но дверь, которая обнаружилась в уродливом доме без окон, как оказалось, стоявшем у Ломиона за спиной (и кому только в голову пришла безумная в своей растратности мысль делать дверь из железа?), не поддалась попыткам ее открыть. Оставив бесплодную идею проникнуть в трансформаторную будку, Ломион крадучись двинулся исследовать окружавший его умирающий лес. Когда время стало приближаться к рассвету, Ломион пришел к неутешительным выводам. Выхода из кошмарного умирающего леса не было. Впрочем, и приближение рассвета Ломион угадывал только чутьем — небо все так же продолжало светиться угрюмым, неживым серо-розовым светом. По большей части, пытаясь найти выход, Ломион натыкался на ограду из высоченных железных прутьев. Не слишком-то серьезное препятствие, но то, что творилось за оградой, недвусмысленно давало понять, что идти туда не стоит. Мертвый гул, насквозь пропитавший собой умирающий лес, в таких местах усиливался, смрад возрастал многократно, за оградой поднималось к серо-розовому небу нечто невообразимое, напоминавшее светившиеся странным светом пчелиные соты, увеличенные стократно, и с воем и ревом проносились ужасные твари со светящимися глазами, словно выискивавшими что-то среди стволов умирающего леса. И Ломион посчитал за лучшее отступить. Один раз он, правда, нашел место, где ограда была не из железных прутьев, а из чего-то непонятного, вроде каменных плит. Одна плита рухнула и лежала на земле. Но стоило Ломиону выйти из леса туда, где по высокому валу тянулись неизвестно откуда и неведомо куда четыре стальные ленты, как с неба его атаковало нечто огромное, ревущее, мигающее огнями, и пришлось поспешно ретироваться обратно. Лес все же сулил хоть какую-то защиту. Хуже всего было отсутствие мысленных голосов сородичей. За свою жизнь Ломион, по сути дела, никогда еще не оставался один, постоянно ощущая прикосновение безмолвных голосов мыслей и эмоций. Теперь же он не мог найти никого из своих. Утро застало его свернувшимся в развилке дубовых сучьев. Наверху, среди ветвей дерева, казалось безопаснее, да и передохнуть нужно было, хотя заснуть в этом незнакомом, жутком и, возможно, опасном месте Ломион не рискнул. К рассвету ветер унес с неба облака, и в свете поднимающегося солнца мир перестал казаться порождением кошмара. Лес теперь выглядел даже почти живым. Откуда-то появились птицы, их было немного, но все же они были. Может быть, еще не все потеряно? Ломион потянулся и раскинул руки, подставляя себя солнечным лучам, чтобы согреться и просушить отсыревшую за ночь одежду. Дуб, на ветвях которого он скоротал остаток ночи, рос на краю крутого обрыва, и видно с него было далеко. До странных сотоподобных сооружений, окружавших этот умирающий лес. Будь Ломион сейчас у себя дома, он, согревшись и просушившись, устроился бы спать до вечера, но сейчас было не до сна. Нужно было понять, как выбраться из этого страшного места. Его внимание привлекло движение между деревьев. Приглядевшись, Ломион различил фигуру в плаще, пересекшую прогалину под обрывом и вскоре скрывшуюся за разросшимся кустарником. Кто-то из своих? Одежда похожа, а вот мысленно не окликнешь — не получится, скорее всего, окликнуть незнакомого. Остается только одно — догонять. Запомнив направление, Ломион скатился с дерева и, буквально слетев под обрыв, пустился бежать со всех ног. Сосредоточившись на погоне, Ломион не обращал внимания на то, что попадалось вокруг. Поэтому, когда он собирался перебежать по шатким мосткам, перекинутым через какой-то не то ручей, не то канаву, тоже источающую жуткий запах, рывок за плащ, попавшая под ноги палка и резкий тычок в спину оказались для него полной неожиданностью. Он по инерции пробежал по мосткам несколько шагов, потом мостки накренились и Ломион, потеряв равновесие, полетел в ручей. На его счастье, воды там толком не было, да и извернуться в полете он успел, так что плашмя не рухнул, но грязи, для того, чтобы перемазаться, в этой канаве оказалось достаточно. Выскочив на берег, Ломион услышал издевательский хохот и почувствовал волну трусости пополам с агрессией. Обернувшись, он увидел нескольких местных обитателей. Люди. Несомненно, люди. Показывают на него пальцами и зло смеются, говорят и думают на непонятном языке. Стоило Ломиону потянуть руку к поясу, где висели ножны, злое и трусливое веселье в мыслях людей переросло в страх и они кинулись в поспешное бегство. Ломион догонять не стал, ясно было, что помощи от них ждать нечего. Оставшись на прогалине, он огляделся и понял, что полностью потерял направление… Внезапно из ближайших кустов послышался шорох и удивленный возглас: — Ой, ты кто? Человек. Даже не совсем так — человеческий детеныш. Девочка. Дружелюбие. Сочувствие. Желание помочь. За эмоциями невозможно различить, о чем она думает. А то, что удается вычленить из потока эмоций, оказывается абсолютно непонятным. Она думает не образами и не символами. Она думает на родном языке, который Ломиону совершенно незнаком. — Ой, как ты запачкался! Ты с тролльского мостика в радужный ручей упал, да? Ой, там сейчас по пояс! Давай ототрем, как получится! А что ты тут делаешь? Ты зачем через тролльский мостик пошел? Тут же одни алкаши распивать ходят! Все наши там! — она махнула рукой куда-то в сторону. Ломион понял только, что девочка причисляет его и себя к одному народу. И вроде как где-то поблизости должны находиться другие... кто? Своих Ломион по-прежнему не слышал. «Это сон, просто кошмарный сон. Бывают такие сны, когда тяжело проснуться. По возвращении — обязательно к Видящим. Вечером я проснусь и увижу лодку, тюки с товарами, услышу перекличку мысленных голосов своих: “Ты где? — Я здесь!”» — Пошли, там все наши уже собрались! Ты новенький, да? Я тебя здесь ни разу не видела! Чего молчишь? Меня Мышкой зовут, а тебя как? Ну не хочешь — не говори, фиг с тобой. Издали показалось — похожи на своих. Увы. Люди. Какофония голосов, мыслей, эмоций. Нет, подальше отсюда, подальше... Мышка, по правде говоря, о своем новом странном знакомом скоро забыла. У нее и без него была куча дел: надо было всем рассказать о несостоявшейся дуэли и ославить Вовку-Обломиона на весь город. О, кто к нам прилетел! Тхури, мышка божия! — к Мышке подбежала сутуловатая, тощая девица с торчащими из-под давно не мытых черных волос заостренными оттопыренными ушами. Глаза ее были подведены длиннейшими стрелками до висков. Это и была Браэн Брокилонская, или Чокнутая Браэн, как ее звали в «Бригантине». Собственно, парк, разбитый на месте бывшего мусорного полигона рядом с промзоной, считался вотчиной «Брокилона». Городские власти вывезли мусор, провели озеленение и выкопали пруды, но от дурной славы место избавить так и не удалось. Район, вплотную примыкающий к этому парку, в городе ласково звали «Какашкиными двориками». Здешней тусовкой заправляла Браэн (она же Чокнутая Браэн, Браэн — Ушастая тьма, Браэн – Косая сажень в ушах), собирая под свою руку всех, кого только можно. В «Брокилоне» находили себе приют неудачники всех возрастов и мастей. Своего помещения у этой компании не водилось, так что летом они собирались просто в парке, а зимой в кафе на территории парка — те, у кого деньги были. Любой из брокилонских душу готов был продать, лишь бы попасть в «Бригантину» или, на худой конец, в «Чиндогу», но вот беда — в «Чиндогу» без собственных собак и желания их дрессировать делать было нечего, а бригантиновские брокилонских не жаловали и пускать к себе не собирались. «У нас приличный клуб, мы всякую шушеру не берем», — говорила Дафна. Окончательный разлад между клубами наступил, когда спятила Мелькорушка, активно тусовавшаяся вместе с Чокнутой Браэн и прочими «мироглядами». А уж когда Браэн сделала себе «ушки, как у Леголаса в кино», ее с треском выставили с работы и, сколько она ни ныла, обратно не брали. «Кто ж виноват, что ты себе такие уши отрастила? С такими ушами только в зоопарк»! История быстро просочилась в интернет, и выражение «Да кто ж тебе с ушами» пошло гулять по всему городу. Негласная граница между территориями клубов проходила по пересекавшему город и выходившему к реке оврагу, в котором текла речушка Копытовка, она же радужный ручей, где смешивались отходы камвольного и нефтехимического комбинатов. За «брокилонский овраг» старались без излишней надобности не заходить ни брокилонские, ни бригантиновские. Впрочем, против Мышки ничего не имели оба клуба — она переносила туда-сюда свежие сплетни. — Мышки на лапках разносят заразу... Водицы из Брокилона хочешь? — и Браэн протянула Мышке баллон дешевого пива. Та помотала головой. Во-первых, пива она не любила, а во-вторых, кто их, брокилонских, знает, чего они в то пиво «для вкуса и расширения сознания» подмешали. Дафна не раз предупреждала, что у местных пить ничего нельзя, да и есть надо с оглядкой. Когда-то давно кто-то по незнанию траванулся брокилонским угощением так, что неделю отлежал в реанимации. — Ну, как знаешь, — Браэн отхлебнула из бутылки и передала ее по кругу. — Что на крылышки нацепляла? Что у нас плохого? — А Вовка-Ломион теперь Обломион! Когда дело подошло к обеду, небо принахмурилось, начался мелкий дождик, и брокилонские неохотно потянулись по домам. Мышка прибилась к небольшой компании, которая не торопясь, длинной дорогой шла к метро. То и дело кто-то отбивался и задерживал остальных. — Ой, я сумку забыла, погодите! — Ой, я босиком пойду, подождите меня! Все ждут. — Ой, я джинсы где-то измазала, пойдемте к пруду, я ототру! Сворачивают к пруду. Спешить некуда, время еще детское. — Гы, гляньте, кафе «Эльф»! Нашли, где открываться с таким названием! — Еще бы «Гарцующим пони» обозвали. — «Гарцующим пончиком», ты хочешь сказать? — Люди-нелюди и прочие существа, а у меня идея! Давайте зайдем и спросим, есть ли у них лембас? — У этой хохмы борода как у Санта-Клауса! Тебе миндальное пирожное продадут — и радуйся жизни! — Ребята, стойте! Смотрите, там у пруда еще кто-то из наших сидит! Судя по прикиду — эльф. Эй, остроухий, чего домой не идешь? Уснул, что ли? — Существа, да я ж его утром нашла, он с тролльского мостика в радужный ручей навернулся! Отмывался, наверно! — Бррр! Псих, это сейчас-то! Только снег сошел! Простынет — как пить дать! Мышка подбежала к сидящему на бортике Ломиону и потянула его за руку: — Пошли с нами! Ну, пошли, пошли! Ты что тут — топиться собираешься? — Да как тебя все же зовут, чудо в перьях? Я — Мышка, это — Масяня, это вот — Назгулёнок, это — Фродочка... А тебя как зовут? Блин, да ты что, по-русски не понимаешь? — пыталась разговорить странного знакомца Мышка. Ломион покачал головой и развел руками. Он не понимал языка, а мысли у этих людей были невнятными и скомканными. Мышка перешла на английский. — Вот из ю нэйм? Май нэйм из Мышка. Вот из ю нэйм? Не понимает, — разочаровано обернулась она к остальным. — Иностранец, что ль? — Похоже на то. — А чего по инглишу не спикает? Может, немец? Или швед? Вон хаер какой светлый. — Люди-нелюди, немецкий кто-нибудь знает? — Только партизанский! «Хенде хох» и «Гитлер капут»! Хохот. — Это все знают! Ну, народ, не трепитесь! Я серьезно! Он заблудился, похоже. Жалко. — Приехал по линии экстремального туризма? Ну, будет ему здесь рашен экзотик! — Народ, кончайте прикалываться! — топнула ногой Мышка. — Я его нашла, и я вроде как за него теперь отвечаю. Куда его девать? По-русски не понимает, по-английски — тоже, документов, похоже, нет, по городу в прикиде разгуливает. Это до первого гопника. — Слуушай, Мышка божия, у меня идея! — Браэн так и лучилась непонятным удовольствием. — Тут есть такая вписка, если с проспекта во дворы свернуть и мимо помойки пройти, я тебе нарисую, ну так вот, там всех принимают! Там и хипы, и стопщики, и ролевики — все вписываются! Короче, мы сейчас на троля и к метро, а тебе в арку и мимо помойки, не заблудишься. На вписке и накормят, и помыться дадут, и на ночь оставят. А дальше пускай сам разбирается. — Быстро набросав на выдранном из блокнота листке, куда надо идти, Браэн вручила его Мышке, а потом, картинно запахнувшись в длинный, черный с красной подкладкой плащ, двинулась к остановке. — Бывай, Тхури. Заглядывай как-нибудь. До перехода через проспект дошли без приключений. И все бы ничего, если бы как раз в этот момент к остановке, бренча волочащейся по асфальту цепью, не подъехал троллейбус. То есть, для Мышки, да и для всех остальных ее случайных спутников, это не значило ровно ничего — подъехал и подъехал, маршрут не тот, значит и ну его. Но для Ломиона, в жизни своей такого не видевшего, все выглядело совсем не так. Мерзкие запахи, оглушительный шум, дикая какофония чужих мыслей и эмоций, от которой толком не помогал даже привычный мысленный щит, а тут еще остановившаяся совсем рядом огромная и явно агрессивно настроенная непонятная тварь. Ломион шарахнулся, волоча за собой вцепившуюся клещом Мышку. — Ты что, никогда транспорта не видел? — Мышка, насилу затормозив, удивленно подняла бровки. — Да откуда ж ты приехал-то, чудо в перьях? В лесу родился — колесу молился? Пошли уже. Зажав в руке бумажку с адресом, Мышка распрощалась с компанией и потянула Ломиона за собой. Ломион не сопротивлялся — если уж человеческий детеныш относится к сонмищу огненноглазых тварей с полным безразличием, значит, не так уж они и опасны. Если верить сумбуру мыслей и эмоций его провожатой, речь шла о каком-то убежище. Не доме, но убежище, где можно временно укрыться. Это хорошо. Слишком много было всего. Он устал. Странные, не дававшие покоя сны обернулись реальным кошмаром, и Ломиону очень хотелось проснуться и убедиться в том, что ничего этого на самом деле нет.