Одиночество на двоих

У Рина и Бачиры много общего. Больше, чем оба сами того хотят. Обволакивающее, подавляющее чувство одиночества, от которого одному хочется спрятаться, а другому — бросить вызов миру. Их отличие в том, что Бачира плачет, если ему плохо. Рин же считает слезы проявлением Великой слабости. Непростительной. Рин с лёгкостью считывает слабости в игре Бачиры, подмечает достоинства и зевает. С ним скучно. Бачира же смотрит на Рина и понимает: он — истинный соперник Исаги, дарованный ему небом. Бачира здесь лишний. Бачире следует уйти. И он отстаёт от них нехило. Рин и Исаги несутся вперёд в каком-то своем, бешеном темпе. Если Бачира не нагонит их, то не сможет продолжить веселиться с мячом на поле. Но Бачира клянётся себе: он станет лучше. И он становится. После победы блю лока над молодежной сборной Японии Рин единственный, кто не радуется. Бачира отделяется от ребят, толпящихся у душа, и возвращается к Рину, но слышит разговор, не предназначенный для его душей. Нервно выдыхает, и, когда Исаги уходит, плюхается на скамейку рядом с глуповатой улыбкой, застывшей на губах. — Отвали, — ощетинился Рин прежде, чем Бачира успел что-то выдать. Наверняка очередную несуразную глупость. Улыбка Бачиры становится шире. Его вовсе не задевает нарочитая грубость Рина. Привык уже давно. Такой он человек. — Разве я тебя чем-то расстроил? — Одного твоего присутствия достаточно, чтобы меня расстроить. Бачира откидывает голову и смеётся в голос. Ему бы сочувствовать Рину, у него, очевидно, траур по голу, который он не забил, но Бачиру веселит Рин, веселит его реакция и манера общения. Иногда из-за вечных колкостей его нелегко воспринимать всерьез. Человек, что прячется в коконе ото всех, достоин ли уважения? Вопрос риторический. — Смейся где-нибудь в другом месте. — Но я хочу здесь, — Бачира кивает на Рина, и тот чуть вздрагивает. Все понимает. И злится. О, как же будоражит его злость! — Если чертов Исаги прав, то он был единственным, кто верил, что я забью гол. Злость постепенно сходит на нет: теперь Рин в недоумении. Если Бачире хочется его «поддержать», (а поддержка ему к чертовой матери не сдалась, это для слабаков!) то он мало того, что выбрал неверную тактику, так ещё и такие откровенные намёки выкидывает. — Исаги прав. Но ты зря обвиняешь меня в неверии. Мне было все равно до твоих терзаний, Рин. Я эгоист. Каждый из нас — эгоист, и мы были увлечены только собой и собственным голом. Мне жаль, что так вышло с твоим братом, правда жаль. Но ничего уже не попишешь. — Твое утешение мне на хрен не сдалось. Скройся с глаз долой. — Это не утешение. Это мои чувства. И то, что тебе нужно было услышать. Тебе одиноко. Я вижу это, потому что это чувство знакомо мне не понаслышке. Отличие в том, что мое одиночество было вынужденным, а ты… ты крутой. С тобой многие хотят сблизиться. Но ты отвергаешь их. — Лекции мне читать нос не дорос, сосунок. — Опять же, это не лекции, — Бачира, не переставая улыбаться, медленно встаёт и не сводит глаз с Рина, что мрачнее грозовой тучи, — просто то, что я думаю. И то, что я считаю важным высказать вслух. — Высказал? Доволен? — Вполне. Но Бачира лжет. И уходит, не прощаясь. Улыбка сползает с его губ так, словно ее никогда и не было.